Шпионаж сегодня:

Кто ловит в Латвии агентов Кремля?

News image

Полиция безопасности Латвии все чаще «оказывается на высоте», показывая свою проницательность, и начинает находить кремлевских аге...

Израильская разведка вербует шпионов дав объявление в Интернете

News image

Одна из могущественных спецслужб в мире решила обратиться к желающим с приглашением вступать в её ряды. Точнее израильское ведомст...

Иран полностью опровергает свое участие в разведывательной сети,

News image

Пресс-секретарь МИД Ирана полностью опроверг все обвинения, которые поступили со стороны Саудовской Аравии, о том, что у Исламской...

: Шпионы XX века - Игры перебежчиков


Игры перебежчиков

игры перебежчиков

Из всех советских граждан, передававших когда-либо секретные сведения на Запад, наиболее высокопоставленным и, бесспорно, самым благородным был полковник Олег Пеньковский.

Кристофер Добсон и Рональд Пейн. «Словарь шпионажа»(1984 г.)

В лабиринтах американской разведки все ещё можно встретить ветеранов, которые по-прежнему убеждены, что Пеньковский является блестящим примером одной из отвратительнейших операций КГБ.

Энтони Веррье. «Сквозь зеркало» (1983г.)

Перебежчики – это питательная среда, обеспечивающая жизнедеятельность разведывательных служб западных стран. По своей ценности перебежчик уступает лишь агенту, внедренному в спецслужбу вашего противника. Внедренный агент может сообщить вам, в чем сила и в чем слабость противоборствующей стороны. По характеру запрашиваемой от его учреждения информации он может догадаться о стратегических планах врага. Он способен нейтрализовать эти планы, поставляя ложную или уводящую в сторону информацию. Он может быть использован для того, чтобы ввести противника в заблуждение или манипулировать им к вашей выгоде. И наконец, он может не допустить внедрения агентов в вашу службу, своевременно предупреждая о подобных попытках. КГБ, с бесконечным российским терпением (прошло десять лет, прежде чем Филби сумел занять достаточно важный пост в системе английской разведки), предпочитает внедрение. Западные спецслужбы, от которых ожидают немедленных результатов, стремятся иметь дело с перебежчиками.

Переход к вам ответственного сотрудника разведки противоположной стороны – большое событие. Доставленные им сведения освежат ваши знания о спецслужбе противника.

Он сообщит детали её организационного построения, расскажет об устоявшемся стиле работы, методах обучения персонала, о стратегии и тактике, проинформирует об отношениях, сложившихся между разведслужбами и правительством. Если перебежчик занимал высокий пост или специально готовился к побегу, то он может сообщить данные, которые помогут выявить и арестовать агентов противника, действующих в вашей стране. После войны почти все удачные контрразведывательные операции в США, Франции, Англии, Германии, Австралии и Скандинавских странах были проведены на основе информации, полученной от перебежчиков. Выявление и арест шпионов помогают поднять престиж спецслужб в глазах правительства – немаловажный фактор для процветания и дальнейшего роста вашей организации. Вы можете узнать от перебежчика, что думает о вас противник. Это очень полезно для профессионалов, стремящихся действовать более эффективно.

Перебежчики, как истинные, так и те, которые «меняют свои намерения» вскоре после перехода к вам, могут быть использованы в качестве посланцев. С их помощью разведывательные ведомства могут обмениваться информацией (или дезинформацией). Перебежчик также может помочь разведслужбе извлечь на свет божий информацию, полученную ранее из ненадежных источников: слухов, похищенных документов, сообщений средств массовой информации. Поскольку в нормальных условиях этим данным никто не верит, спецслужбы припрятывают их у себя. Но вот появляется перебежчик. Можно объявить его источником ранее собранной, но слабо обоснованной информации. Многие перебежчики были, видимо, очень удивлены, узнавая о том, каким огромным объемом информации они располагали, какие значительные посты занимали на прежней работе и в каких были высоких званиях. И наконец, существует возможность убедить потенциального перебежчика продолжать работать на своем прежнем месте и таким образом без труда внедриться в стан противника.

Поэтому неудивительно, что западные разведслужбы тратят так много энергии, средств и времени на то, чтобы выявить потенциальных перебежчиков среди сотрудников КГБ, работающих за границей, и впоследствии уговорами или шантажом заставить их принять нужное решение. Может быть, этот человек любит развлечься или слишком много пьет? Возможно, ему нравится западный образ жизни? А как он чувствует себя на работе? Насколько удовлетворен ею? Какие видимые слабости человека можно использовать? Алкоголь, наркотики, секс, деньги? Филип Эйджи пишет, что большую часть своего времени, работая на ЦРУ в трёх латиноамериканских странах, он тратил на наблюдение за сотрудниками КГБ в этих странах, на то, чтобы установить с ними контакт и попытаться завербовать. Он же рассказывает, как китайский отдел ЦРУ почти сорок лет старался заполучить своего первого перебежчика из китайских секретных служб(1).

Но перебежчики, как бы полезны они ни были, опасны, и с ними трудно иметь дело. Они опасны, потому что предстоит решать, является ли перебежчик подлинным или действует выполняя приказ, чтобы хотя бы на короткое время проникнуть в вашу организацию или чтобы сбить вас с толку дезинформацией. К перебежчику, который появляется по собственной инициативе, всегда относятся с величайшей подозрительностью. Западные спецслужбы предпочитают иметь дело с теми, кого они сами наметили и долго обрабатывали, с теми, кто переходит неохотно, кого приходится тащить, а он визжит и отбрыкивается. Но и в этих случаях подозрения не исчезают полностью. Не будет большим преувеличением сказать, что перебежчикам никогда не доверяют и лишь очень немногие из них нормально воспринимаются всеми подразделениями спецслужб. Причина этого лежит на поверхности, она проста и довольно цинична: если он «переметнулся» один раз, то почему он не может «переметнуться» вновь?

С перебежчиками весьма трудно иметь дело из-за той эмоциональной перегрузки, которую они постоянно испытывают. Перегрузка возникает с того момента, когда принимается решение о побеге. Очень немногие идут на предательство с легким сердцем, и мысль о том, что ты отправляешься в вечное изгнание, вовсе не утешает. Перебежчик обычно привязывается к сотруднику, убедившему его бежать. Нуждаясь в этом человеке, он в то же время и осуждает его. Перебежчик опасается возмездия (хотя, по общему мнению западных спецслужб, дни, когда КГБ преследовал и уничтожал изменников, канули в Лету). Он испытывает потребность в постоянной моральной поддержке и хочет, чтобы им восхищались.

А у разведслужб совсем иные интересы. Они хотят, чтобы перебежчик рассказал все, что он знает, как можно скорее. Джозеф Фролик, сотрудник чешской разведки, который перешел на Запад в 1968 году, пишет: «Их интересует все. Все, что вы скажете, может так или иначе оказаться полезным. Они хотят знать имена сотрудников, с которыми вы вместе работали, размер вашей зарплаты, операции, в которых вы участвовали, и даже то, как выглядел ваш кабинет. Я говорил, говорил, говорил… с утра до вечера, пять дней в неделю в продолжение почти трёх лет. Проработав в разведке 17 лет, узнаешь очень много»(2).

Стремление выжать из перебежчика как можно скорее все, что он знает, вовсе не означает, что спецслужбы о нем не заботятся. ЦРУ гарантирует ему пожизненную пенсию. Проявляется забота и о жилье, медицинском обслуживании, социальном обеспечении. Его консультируют по финансовым вопросам. а при желании помогают приобрести новую профессию. (Очень немногие привлекаются к работе в ЦРУ, да и то лишь в качестве консультантов.) Какой бы радостной ни казалась бывшему сотруднику КГБ перспектива первоначально, он очень быстро осознает, что обречен пребывать на свалке отработанных перебежчиков. Теперь его ожидает постоянное обитание в пригородах Вашингтона в среде таких же, как он сам. Иногда, если повезет, его навестит знакомый сотрудник ЦРУ, который давно занимается другими делами, и теперь у него совсем иные интересы.

Самые сметливые из перебежчиков начинают понимать, что их ожидает, сразу после прибытия в Вашингтон, и пытаются что-то предпринять. Они начинают преувеличивать свою роль в делах КГБ, присваивая себе более высокое звание, уверяют, что имели доступ к важным документам, так как оставались на работе в одиночестве по выходным дням, были знакомы с болтливым сотрудником архива, проходили специальную подготовку, а однажды даже встречались с самим Сталиным, и так далее и тому подобное. Сметливый перебежчик намекает, что его посвятили в секреты особой важности. Он выдает информацию микроскопическими дозами, ссылаясь на слабую память и опуская какие-то ключевые моменты, просит ознакомить его с досье западных спецслужб якобы для того, чтобы полнее воссоздать картину. Наконец, он начинает протестовать, потому что его воспринимают недостаточно серьезно, а по предоставленной им информации не предпринимается никаких действий. Все эти уловки преследуют одну цель – отдалить приход того дня, когда у него закончится вся информация и вместе с ней завершится его активный жизненный путь. Перебежчик страшится того момента, когда окажется в одиночестве в этой свободной, но такой непонятной стране.

Во всей послевоенной истории шпионажа особняком стоят два перебежчика из Советского Союза: Анатолий Голицын и Олег Пеньковский. Они оба появились по собственной инициативе. Пеньковский предложил свои услуги в такой напористой, требовательной манере, что ЦРУ отказалось иметь с ним дело, и Пеньковскому пришлось адресоваться к англичанам. Эти два человека сумели повлиять на ход развития западной разведки. Пеньковский оказал влияние даже на ход истории. Возможно, со временем мы узнаем, что и Голицыну это тоже удалось.

Рассказ об этих людях прекрасно иллюстрирует как ту пользу, которую приносят перебежчики, так и порождаемые ими проблемы. Пеньковский и Голицын, бесспорно, таили в себе опасность, и с ними крайне трудно было иметь дело. Их переход на Запад поставил весьма важные вопросы. Какую роль они в действительности играли и каковы были их истинные мотивы? Даже сейчас, по прошествии стольких лет, на эти вопросы нет удовлетворительного ответа.

22 декабря 1961 года у дверей отделения ЦРУ в Хельсинки раздался звон колокольчика. Шеф отделения Фрэнк Фриберг открыл дверь и увидел перед собой незнакомца. Это был невысокий, плотно сбитый мужчина, говоривший по-английски с сильным русским акцентом. Посетитель сразу взял быка за рога, заявив, что он майор КГБ и его зовут Анатолий Климов. Он потребовал, чтобы его немедленно доставили в Вашингтон. так как он располагает важной для лидеров западного союза информацией.

Фриберг сразу насторожился. Сотрудников ЦРУ предупреждали об опасности, связанной с появлением подобных пришельцев или «шатунов», как их называют на своем жаргоне профессионалы. Однако уже через несколько часов можно было сделать предварительный вывод о том, что переход Климова заслуживает определенного доверия. Дело в том, что ЦРУ ещё раньше отметило его как потенциального перебежчика. На него обратили внимание за семь лет до этого в Вене – в то время он был одним из младших офицеров контрразведки. Было замечено, что к нему очень плохо относятся все его коллеги, и в его досье в ЦРУ появилась отметка о том, что необходимо осторожно прощупать, не проявит ли он интерес к предложению начать новую жизнь на Западе. Но ЦРУ не успело осуществить задуманное, так как Климов был переведен в Москву. Когда он вновь появился на Западе, в Хельсинки, ЦРУ не сообразило, что это старый знакомый по Вене. Дело в том, что там он работал под другой фамилией – обычная тактика русских, используемая для того, чтобы затруднить контроль за перемещениями сотрудников КГБ.

Климова быстро перебросили на военную базу США во Франкфурте, где команда, срочно собранная Хелмсом, приступила к интенсивным допросам. Климов заявил, что на самом деле его зовут Анатолий Голицын. Он родился на Украине. Мать украинка, отец русский. В 30-е годы семья переехала в Москву, отец стал работать пожарником. Голицын поведал, что мальчишкой мечтал стать моряком, летчиком или разведчиком. К концу войны он поступил в артиллерийское училище в Одессе. Там он с энтузиазмом занимался комсомольской работой. Его заметил представитель КГБ и направил в Москву на учебу. В столице Голицын обучался в университете марксизма-ленинизма, в Высшей дипломатической школе и в специальном институте КГБ, где получил диплом юриста. В период между командировками в Вену и в Хельсинки он служил в Первом главном управлении, занимавшемся активными разведывательными операциями против Запада. В течение двух лет он работал в отделе информации – в группе НАТО. Последнее означало, что он знакомился со всеми касающимися НАТО документами, полученными КГБ. Однако в соответствии с принципом всех разведок – «знать лишь то, что необходимо», – об источниках информации ему сообщали самые минимальные сведения. ЦРУ произвело проверку Голицына, передав ему пачку документов НАТО, часть которых были фальшивыми. Голицын без труда указал все подлинники(3).

Первое сообщение Голицына заключалось в том, что ЦРУ, по его мнению, явно недооценивает масштабы наступления советской разведки, предпринятого против Запада. Он мог судить о размахе разведывательной деятельности по количеству западных секретных документов, проходивших через его руки, и по степени важности этих документов. Он готовился к побегу, стараясь запомнить максимум информации и собирая все намеки, указывающие на личность агентов, работающих на Советский Союз в западных странах, чтобы впоследствии помочь их разоблачению.

Работники ЦРУ торжествовали. Если Голицын сможет рассказать даже часть того, что обещает, значит, в руки ЦРУ попал один из самых ценных перебежчиков за всю историю шпионажа. Но когда после нескольких недель пребывания во Франкфурте Голицын был переброшен в Вашингтон, работавшие с ним сотрудники ЦРУ впервые ощутили то, что впоследствии превратилось в серьезнейшую проблему. Этот человек оказался неимоверно тяжел в общении.

Проблема имела два аспекта. Первый состоял в том, что Голицын утверждал: армия советских шпионов не только занимает множество важных постов на Западе, но и внедрилась в разведывательные службы большинства стран. Советские тайные агенты якобы проникли в самое сердце французской секретной службы, в СИС и в ЦРУ. Поэтому Голицын был крайне привередлив при выборе сотрудников ЦРУ, с которыми он соглашался вступать в контакт. Если у него возникали малейшие сомнения по поводу того или иного сотрудника, или ему казалось, что тот воспринимает его недостаточно серьезно, или чудилось, будто сотрудник недостаточно умен или занимает невысокий пост, то Голицын замыкался в себе и отказывался от общения. В официальном отчете ЦРУ говорится, что Голицын является человеком, «с которым весьма сложно найти общий язык». В какой-то момент один из сотрудников выразился гораздо яснее: «Этот тип просто-напросто сукин сын»(4).

Но несмотря ни на что, в первое время Голицын выполнял свои обещания. Он рассказал, что КГБ имел настолько свободный доступ к французскому отделу НАТО, что мог через справочное подразделение заказывать необходимые документы, которые обычно поступали в Москву через несколько дней после соответствующего запроса. Разоблачения, сделанные Голицыным, привели к отставке двух руководителей разведки, бегству в США ещё одного высокопоставленного сотрудника (боявшегося, что его ведомство контролировалось КГБ), смене советника президента де Голля по вопросам разведки(5) и в конечном итоге к осуждению в 1983 году на 10 лет канадца, бывшего сотрудника НАТО, профессора Хью Хэмблтона. Он был обвинен в передаче документов НАТО Комитету государственной безопасности.

Второй аспект проблемы, связанной с Голицыным, состоял в том, что он утверждал, будто его сообщения о советских агентах лишь небольшая часть той информации, которой он намеревался одарить Запад. Вторая часть, говорил Голицын, носит политический характер, и настолько важна, что может быть доложена им только президенту Соединенных Штатов. Он был так настойчив, что ЦРУ пришлось направить письмо президенту Кеннеди с просьбой принять перебежчика. Полученный на официальном бланке Белого дома ответ был подписан генералом Максуэллом Тейлором. Просьба о встрече вежливо отклонялась, и одновременно выражалась уверенность, что ЦРУ самостоятельно может успешно справиться с делом. Письмо из Белого дома было, естественно, показано Голицыну. (Тот, однако, трижды встречался с министром юстиции Робертом Кеннеди.)

Суть информации Голицына заключалась в том, что, по его мнению, Запад строил свои отношения с коммунистическим миром в последние 30 лет на совершенно неправильных основах. Это явилось следствием успеха постоянной и последовательной политики дезинформации, проводимой коммунистическими партиями и их разведывательными службами. Гипотеза Голицына в упрощенном виде выглядела следующим образом. Новая долгосрочная стратегия мирового коммунистического движения была разработана в Москве между 1957 и 1960 годами. В её претворении в жизнь важная роль политического характера отводилась КГБ. Ему было поручено организовать долгосрочную кампанию стратегической дезинформации. Главная цель этой кампании состояла в том, чтобы утвердить западные страны в той мысли, что коммунистический блок раздирается противоречиями, и проводить свою политику после того, как Запад в результате этой кампании самодовольно успокоится.

Таким образом, если согласиться с теорией Голицына, разрыв отношений Советского Союза с Югославией в 1948 году являлся ложным, точно так же как и разрыв с Албанией. Появление профсоюза «Солидарность», следовательно, не результат спонтанного процесса, а тщательно продуманный шаг, направленный на укрепление коммунизма в Польше. Диссидентское движение в России оказывалось, если верить Голицыну, организованным КГБ, а такой видный диссидент, как Андрей Сахаров, превращался в верного слугу режима. И самое главное – ссора Советского Союза с Китаем являлась простой уловкой, риторическим прикрытием, фасадом, за которым обе страны по-прежнему едины и совместно работают для дела коммунизма. Совершенно ясно, что принятие тезиса Голицына означало полный пересмотр всех процессов, происходящих в коммунистическом мире(6).

Даже самые ярые антикоммунисты оказались неспособными воспринять подобный сценарий. Относиться к нему серьезно мешала и манера, в которой Голицын излагал свои идеи. Гарри Розицки, работавший на высоком посту в ЦРУ. в отделе, занимающемся делами советского блока, вспоминает: «Я трудился в Индии, когда Голицын перебежал на Запад, но позже мне пришлось с ним встретиться. Это был человек, постоянно находившийся в страшном нервном напряжении, настолько убежденный в важности своей миссии, что уже не оставалось места ни для политического диалога с ним, ни для совместного анализа информации, ни даже для рассмотрения каких-то новых факторов, важных для дела. Это был «белый рыцарь», на плечи которого возложена великая миссия. Он явился на Запад, чтобы открыть ему глаза на происходящее, ибо чувствовал, что истина известна лишь одному человеку, а именно ему, Голицыну. Его манеру держаться можно выразить одной фразой: «Ну вы там, слушайте, что вам говорят». Он представлял себя миссионером или даже, может быть, пророком, который явился предупредить нас, обитателей западного мира – несчастных, не способных к анализу простаков, о том, что мы абсолютно не понимаем дьявольских замыслов КГБ. У Голицына был совершенно параноидальный подход к истории»(7).

Однако Стивен де Маубрей, руководивший в СИС контрразведывательной работой против Советского Союза, не разлеляет это мнение. Де Маубрей заявлял: «То, как ЦРУ и мы обращались с Голицыным, является для меня очень больной темой. В 1962 году отношения между ним и ЦРУ носили довольно бурный характер. Я полагаю, никто в ЦРУ не станет отрицать, что там ранее не приходилось встречаться с делом, подобным этому. Ошибки были допущены с обеих сторон. Получив пинки от советской системы, Голицын не смог легко приспособиться и к западной бюрократии.

Надо все время помнить, что, поскольку наибольшую пользу он приносил в области контршпионажа, это приводило к тому, что он общался с небольшой группой лиц, интересы которых в основном состояли в поимке вражеских агентов, а политические проблемы были им чужды… Характеристика Голицына как параноика и самозваного пророка нелепа и вызывает негодование. Он был преданным делу и очень упорным человеком. Вызывает удивление лишь то, как ему удавалось сохранить уравновешенность и последовательность действий в обстановке постоянного разочарования(8).

В марте 1963 года Голицын переехал в Великобританию. ЦРУ было очень недовольно этим. Голицын уже получил новое имя, пенсию, дом в Вашингтоне, где можно было обеспечить его безопасность и который можно было держать под наблюдением (советский суд заочно приговорил Голицына к смертной казни). Однако Голицын провел вне США всего четыре месяца. Едва только он успел устроиться в своем деревенском убежище, как «Дейли телеграф» ненамеренно нарушило тайну, напечатав сообщение о том, что высокопоставленный перебежчик из Советского Союза нашел приют в Англии. Невозможно сейчас доказать, что ЦРУ специально подсунуло эту новость в ничего не подозревающую газету, но цель, которой добивался Вашингтон, была достигнута: Голицын упаковал свои вещи и вернулся в США(9).

Там он выступил со своими политическими идеями перед собранием экспертов по Китаю и Советскому Союзу. Выступление произвело крайне негативное впечатление. Голицын вышел из себя, когда эксперты попытались с ним не согласиться. Он совершил ошибку, переложив бремя доказательств на них. «А откуда вам известно, что разрыв является подлинным?» – вопрошал он. Голицын требовал, чтобы ему показали все до единого секретные документы с указанием источника, и обещал доказать, что эти сообщения являются фальшивками, изготовленными в КГБ в целях дезинформации. ЦРУ, естественно, на это не пошло. «Кто, находясь в здравом уме, будет передавать сотруднику КГБ информацию из досье ЦРУ якобы для анализа», – заявил руководитель одного из отделов(10).

Участвовавший в дискуссии Розицки припоминает моменты, которые вывели из себя Голицына. «Мы спросили у него: «Кто в КГБ отвечал за организацию этой кампании дезинформации, которая теоретически должна вестись непрерывно, и кто проводит её сейчас? Какую роль играют в этом деле партийные власти на местах? Руководит ли их действиями непосредственно Политбюро? Контролирует ли их Политбюро или они свободны в своих поступках? Как вся эта кампания была конкретно организована? Кто выступал организатором с противоположной стороны? Кто действовал со стороны югославов, албанцев и китайцев? Для кампании дезинформации такого масштаба необходимо привлечь сотни людей из СССР и из других стран, сотрудников КГБ и не имеющих к этой организации никакого отношения. Как же в таком случае получилось, что ни один из перебежавших ранее из Советского Союза ничего не упоминал об этом?» Голицын не смог дать удовлетворительного ответа ни на один из этих вопросов, и в результате участники собрания единогласно решили, что тезисы Голицына не имеют под собой фактической базы, а если взглянуть на его идеи с точки зрения здравого смысла, то они просто нелепы»[49](11).

Голицын понял, что изложение его идеи по частям приводит к обратному результату, и отошел в тень, чтобы представить письменный аргументированный доклад, который включил бы в себя для подтверждения тезисов элементы исследования. В 1968 году его познакомили с тщательно отобранными представителями академических и издательских кругов. Но очень скоро он заявил, что ему приходится вступать в контакт с нежелательными с точки зрения безопасности личностями, и вновь ушел в укрытие. Однако он познакомил нескольких сотрудников разведки с черновым вариантом своей рукописи. Стивен де Маубрей и Артур Мартин прибыли в США и оказались единственными англичанами, которым удалось познакомиться с рукописью Голицына. Предоставление рукописи было обставлено рядом условий. Например, запрещалось делать какие-либо выписки. Де Маубрей вспоминает: «Будучи хорошо знакомым с набором его аргументов, я смог понять содержание рукописи и увидеть, что он собрал много дополнительных материалов в поддержку своих тезисов. Но если бы мне предстояло дать книге Голицына холодный анализ, я назвал бы её злобным бормотанием, к тому же безграмотным и полным повторов»(12).

Поэтому неудивительно, что те сотрудники американской разведки, которые познакомились с рукописью, отвергли её. Голицын предоставил свой манускрипт в ЦРУ для чтения в надежде, что ему помогут его опубликовать. Через несколько месяцев Советский Союз ввел свои войска в Чехословакию. Это было нечто такое, чего Голицын не мог предсказать и что полностью противоречило проповедуемой им идее. И вновь Голицын усаживается за письменный стол, чтобы переработать свои теории. Это заняло у него большую часть 70-х годов, и к 1978 году рукопись была готова для публикации. Поняв, что этого не удастся добиться через ЦРУ, Голицын решил действовать по обычным коммерческим издательским каналам. Но рукопись была слишком длинной (по меньшей мере миллион слов), и четыре человека, поддерживавшие Голицына, вызвались сократить и отредактировать её. Эти четверо: де Маубрей и Мартин из Великобритании, Скотти Майлер – бывший начальник оперативного отдела контрразведки ЦРУ и Вася Гмыркин – эксперт по советско-китайским отношениям(13).

Редактирование оказалось тяжелой и трудоемкой работой. Но даже для нового варианта оказалось нелегко найти издателя. Все же в конце концов книга под названием «Новая ложь на смену старой» увидела свет в 1984 году одновременно в Англии и США. Надежды Голицына и его редакторов на то, что публикация вызовет дискуссию, не оправдались. В отзывах на книгу выражалось сомнение в её правдоподобности, отмечалось наличие большого числа допущений, указывалось на то, что её основные положения носят слишком общий характер. В заключение делался вывод, что работа представляет интерес лишь для лиц, изучающих теорию заговоров. Историк из Оксфорда профессор Р. У. Джонсон писал: «Вполне возможно, что вся эта чушь явилась продуктом бюрократической драки внутри ЦРУ»(14). Это, по-видимому, положило конец, по крайней мере на данное время, политической информации, предоставляемой Голицыным Западу. Хотя Маубрей продолжил работу в архивах, сопоставляя тезисы Голицына с документальными отчетами об отношениях Советского Союза и западных стран в период, предшествующий Тегеранской и Ялтинской конференциям, состоявшимся соответственно в 1943 и 1945 годах.

Но Голицын явился ещё с одним сообщением. Он заявил, что во все поры западного общества проникли тайные агенты КГБ. Этим заявлением он сумел повлиять на ЦРУ и СИС. Эффект от слов Голицына можно ощутить и по сей день как в ЦРУ, так и в СИС. Для подтверждения своих идей Голицын несколько по-иному интерпретировал операции КГБ. Его рассуждения строились примерно следующим образом. Какая польза от того, что КГБ лишь вылавливает западных шпионов? Запад просто зашлет новых, и этот процесс не будет иметь конца. Поэтому краткосрочные цели КГБ состоят в том, чтобы внедрить агентов в западные разведслужбы. Эти агенты призваны решать две задачи: во-первых, предупреждать Советский Союз о засланных на его территорию разведчиках и, во-вторых, если западные разведчики преуспеют в получении секретной информации, тайные советские агенты должны прилагать усилия, чтобы дискредитировать эту информацию.

В долгосрочном плане, по утверждению Голицына, КГБ стремится полностью поставить под свой контроль разведывательные службы Запада, чтобы иметь возможность не только дезавуировать ценные сведения, но и подсовывать дезинформационные материалы, где надо и когда это необходимо. Если КГБ удастся реализовать свои планы, Запад будет полностью в руках России, ибо окажется неспособным распознать истинные политические намерения Советов, введенный в заблуждение фальшивками, предоставленными КГБ.

Голицын утверждал, что КГБ уже успешно реализовал краткосрочные планы и далеко продвинулся в реализации долгосрочных, используя в этих целях внедренных агентов. Поэтому первостепенная задача ЦРУ и других западных спецслужб состоит в том, чтобы раскрыть истинные масштабы советского проникновения в их структуры.

Для многих в ЦРУ откровения Голицына прозвучали сладкой музыкой. Некоторые сотрудники полагали, что эта организация слишком легкомысленно относится к возможности проникновения в нее советских агентов. Другие рассуждали более цинично. В ЦРУ продвижение по службе, заграничные командировки, назначение на работу за рубеж во многом зависели от того, насколько сильна угроза со стороны КГБ. Обе эти группы говорили, что во всех западных разведывательных службах были обнаружены советские агенты, лишь ЦРУ являлось исключением. Почему? Разве оно обладает каким-то особым иммунитетом от проникновения тайных агентов противника? Лайман Киркпатрик утверждал, что руководители ЦРУ серьезно размышляли над этой проблемой: «Мысль о том, что русские попытаются внедриться в наши ряды, не оставляла нас с первых дней существования ЦРУ. Ни один опытный оперативный работник разведки не может сбрасывать со счетов возможность того, что противная сторона работает в недрах его ведомства. Поэтому во время своих бессонных ночей я упорно размышлял: кто бы это мог быть, как найти к нему подходы, каким образом может быть организовано внедрение и так далее. Существовала серьезная возможность того, что рано или поздно в наших рядах появится агент противника, если он уже не появился»(15).

В 1980 году на серии конференций под общим названием «Наши потребности в разведке на восьмидесятые годы» (конференции были организованы Консорциумом по исследованиям в области разведки) доктор Уильям Харрис, консультант сенатского комитета по разведке, сказал, что ЦРУ должно действовать, исходя из предположения, что противник осуществил «частичное проникновение» в его структуры. Позже, в частной беседе, он сказал, что КГБ уже сумел внедрить в ЦРУ своих тайных агентов. Даже если допустить, что ЦРУ располагает совершеннейшим методом «контроля качества» своих сотрудников, говорил он, и выявление лиц, которые потенциально могут оказаться нелояльными, проходит на 99, 8% успешно, все же оставшиеся 0, 2% возможных изменников, просочившихся через контроль, – это не меньше чем несколько сотен человек за последние десять лет. Больше того. обнаружение советских шпионов в других правительственных службах показывает, что испытания на полиграфе (детекторе лжи), на которые так полагается ЦРУ, не являются эффективным средством выявления нелояльности. Эти шпионы периодически проходили проверку на детекторе лжи и тем не менее не вызывали никаких подозрений(16).

Таким образом, предупреждения Голицына были тепло встречены значительным числом сотрудников ЦРУ. Но громче остальных их приветствовал Джеймс Энглтон, блестящий руководитель контрразведывательного отдела ЦРУ. Энглтон, поэт и любитель орхидей, бывший офицер УСС, «суперразведчик. который даже не являлся на собрания личного состава, чтобы не обнаружить себя»(17), был, как мы уже знаем, другом и большим почитателем Кима Филби.

Реакция Энглтона на измену Филби отличалась от реакции многих его коллег. В период после разоблачения Филби вошло в привычку возлагать на него ответственность практически за все провалы западных разведок в их деятельности против Советского Союза. Провал операции в Албании, о котором мы уже рассказывали, был лишь одним из приводимых примеров среди множества других. Филби, например, обвиняли в организации утечки информации из английского посольства в Вашингтоне во время второй мировой войны, «когда Филби там служил»(18). Но Филби в военные годы не работал в посольстве. Он находился там лишь с 1949 по 1951 год. Поэтому Энглтон сопротивлялся попыткам свалить вину за все провалы на Филби. Напротив, он все время задавал себе вопрос: если Филби оказался предателем, то почему предателей нет среди других? Пост, прошлые успехи по службе и поведение ничего не значат. Энглтон придумал получившее распространение выражение «дикое Зазеркалье» для характеристики «стратегических замыслов, хитроумных приемов и той дезинформации, которые использует советский блок и его хорошо скоординированные разведывательные службы, чтобы сбить с толку западные страны и внести раскол в их ряды»(19).

Энглтон стал горячим сторонником Голицына. Именно Энглтон, по словам много писавшего по вопросам разведки Дэвида Мартина, организовал встречу Голицына с Робертом Кеннеди. (Кеннеди был обескуражен, как утверждает Мартин, просьбой Голицына выделить специально 30 млн. долларов на ведение разведывательной работы против Советского Союза.) При Энглтоне велась интенсивная работа по всем направлениям, подсказанным Голицыным после его появления. Сотрудники органов безопасности Великобритании, Франции, Западной Германии, Канады и Австралии выстраивались в очередь, чтобы поговорить с Голицыным и получить ключи к идентификации тайных агентов КГБ, окопавшихся в их ведомствах. Но интенсивнее всего эта охота велась в США.

Однако десять лет поисков тайных агентов КГБ в системе ЦРУ принесли обескураживающие результаты. Энглтон полагал, что ему удалось сузить зону поиска вражеских агентов, ограничив её отделом ЦРУ, занимавшимся странами Восточного блока. В 1963 году он предпринял меры, чтобы попытаться избавиться в этом отделе от четырех человек, которые в будущем могли бы оказаться ненадежными. Когда у него ничего не получилось, он лишил отдел информации по наиболее важным вопросам, что привело, по утверждению некоторых, почти к полному параличу в его работе.

Охота продолжалась. Против лояльных сотрудников, проработавших много лет, велось тайное следствие. Нескольким пришлось оставить службу, хотя никаких компрометирующих данных обнаружено не было. Подозревали всех. Даже такой выдающийся посол, как Аверелл Гарриман, находился под подозрением (правда, недолго), что он тайный агент КГБ, на основе данных, представленных Голицыным. Сложность состояла в том, что сведения Голицына (полученные им из «учебных досье», в которых реальные личности были закамуфлированы, но порой недостаточно, или почерпнутые из болтовни на работе) были неполны, и их мучительно хотелось дополнить.

В тех случаях, когда сообщения Голицына содержали достаточно информации и по ним начиналось расследование, они редко оказывались ложными. В Великобритании его информация в конечном итоге позволила вычислить Филби, пустить МИ-5 по следу Энтони Бланта и породила подозрения о существовании советского шпиона в стенах Адмиралтейства (Уильям Джон Вессел). Возникает вопрос, почему информация Голицына о тайных агентах в ЦРУ не дала таких же результатов.

Главная информация Голицына, относящаяся к ЦРУ, заключалась в том, что он сообщил о визите в США в 1957 году руководителя Второго главного управления (отдел, работающий с американским посольством) М. В. Ковшука. Голицын утверждал, что единственной причиной, в силу которой столь высокопоставленный сотрудник КГБ мог совершить поездку в США, была необходимость встретиться лично с тайным агентом, занимающим ответственный пост в ЦРУ. Сообщив это, Голицын добавил, что, насколько он знаком с техникой КГБ по дискредитации важной информации, надо ожидать, что русские направят в США фальшивых перебежчиков с целью дезавуировать его сообщение о визите Ковшука.

Дальнейшие события со всей определенностью подтвердили эти предсказания.

За последующую пару месяцев двое высокопоставленных русских предложили США свои услуги. Первый, проходивший под псевдонимом «Федора», был, видимо, Виктор Лессовский, сотрудник Секретариата ООН[50]. «Федора» стал одним из самых полезных агентов ФБР, и его высоко ценил лично Эдгар Гувер. Вторым стал сотрудник КГБ Юрий Носенко, работавший в Женеве в составе одной из советских делегаций. Впервые он вступил в контакт с ЦРУ в июне 1962 года, а два года спустя неожиданно начал настаивать на бегстве в США. Сообщения этих двоих бросали тень сомнения на всю представленную Голицыным информацию, и особенно на версию, выдвинутую им по поводу поездки Ковшука в Соединенные Штаты.

Носенко сообщил, что Ковшук выезжал в Штаты вовсе не для встречи с каким-то особо важным агентом, а для того, чтобы увидеть агента по кличке «Андрей» – американского военнослужащего, завербованного в то время, когда он находился в Москве. Голицын сообщал о советском тайном агенте в ЦРУ, провалившем нескольких американских разведчиков в СССР. Ничего подобного, утверждал Носенко, КГБ вышел на них в результате обычного наблюдения. Но насколько можно было доверять самому Носенко? ЦРУ обратилось с просьбой к ФБР проверить через своего агента, что представляет из себя Носенко. Агентом был «Федора». «Федора» не только подтвердил, что Носенко действительно являлся сотрудником КГБ, но и сообщил дополнительно, будто русские настолько обеспокоены его бегством, что прекратили все операции КГБ в Нью-Йорке.

Имелись и другие указания на то, что Носенко не был подсадной уткой. Информация, предоставленная им, прямо вывела контрразведку на Вессела – «гомосексуалиста, работавшего в английском военно-морском атташате в Москве». Носенко рассказал о существовании и выдал схему размещения подслушивающих устройств в американском посольстве. Но Энглтон и другие сторонники Голицына не успокоились. В КГБ и так убеждены, что Голицын уже выдал Вессела и что он наверняка рассказал о «жучках» в посольстве, говорили они, поэтому руководители КГБ решили пожертвовать и тем и другим, лишь бы убедить ЦРУ в искренности Носенко.

Эта группа в ЦРУ решила доказать свою правоту и заставить Носенко во всем признаться. Его продержали три с половиной года в условиях, близких к тем, которые существовали в советском ГУЛАГе. Носенко кормили впроголодь, он был лишен естественного освещения, ему не давали одеяла, зубной щетки и пасты, не разрешали мыться (лишь изредка позволялся душ) и выполнять физические упражнения. Его подвергали грубым допросам, при этом некоторые вопросы готовил Голицын. Однако Носенко ни в чем не признался, и в конце пути ЦРУ ни на йоту не приблизилось к тому, чтобы установить истину(20).

Внутри ЦРУ возникли три течения: антиносенковское, проносенковское и официальное. Представители первого продолжали утверждать, что его подсунул КГБ. В подтверждение этого тезиса они заявляли, что Носенко соврал, по крайней мере, раз двадцать, особенно в той части, где он рассказывал о своем прошлом. Кроме того, выяснилось, что он не может ответить на очень много вопросов, касающихся сферы деятельности КГБ. Носенко даже не смог дать описания кафетерия в здании Комитета государственной безопасности. Сторонники первого течения считали, что по этим фактам не было получено вразумительного разъяснения, снимающего с Носенко все подозрения.

Апологеты второго направления считали, что любого перебежчика следует оценивать без предубеждения, и единственным критерием при этом должно быть качество представленной этим человеком информации. Информация Носенко, по меньшей мере, была не хуже той, что поступила от Голицына, а может быть, даже и более ценной. В докладе ЦРУ, распространенном внутри самого ведомства, говорилось, что, после того как Носенко выдержал допросы, проведенные во враждебном тоне, он в дружеской беседе сообщил сотрудникам ФБР ещё о девяти случаях советского шпионажа.

Официальное направление было представлено заместителем директора ЦРУ Руфусом Тейлором. Изучив указанный доклад, он пришел к выводу, что между информацией Голицына и сведениями, полученными от Носенко, нет серьезных противоречий. Тейлор рекомендовал воспринимать Носенко без предвзятости, лишь на основе представленной им информации. Влияние сторонников Носенко сразу возросло, и в 1975 году он бы принят в ЦРУ в качестве консультанта по вопросам контрразведки – успех, которого добивались лишь немногие перебежчики. Во время написания данной книги он все ещё занимал этот пост(21). Но все же подозрения в отношении Носенко так и не рассеялись полностью. В 1978 году специальный комитет палаты представителей по проблемам политических убийств занимался изучением прошлого Ли Харви Освальда. Комитет затребовал дело Носенко, поскольку последний в свое время утверждал, что во время пребывания Освальда в Советском Союзе КГБ не проявлял к нему никакого интереса. Выслушав Носенко и подвергнув его перекрестному допросу, комитет пришел к убийственному выводу. Обнаружились существенные противоречия в данных, предоставленных им ЦРУ и ФБР, с одной стороны, и самому комитету – с другой. Носенко, например, сообщил комитету, что КГБ держал Освальда под неусыпным контролем, вплоть до перлюстрации писем, прослушивания телефонных переговоров и осуществления наружного наблюдения. Между тем в 1964 году он же уверял ЦРУ и ФБР, что «наблюдение за Освальдом не велось». Далее в официальном отчете комитета говорится: «Ранее Носенко утверждал, что после попытки самоубийства Освальд не подвергался психиатрическому обследованию, однако в 1978 году он подробно излагал комитету содержание прочитанного им в свое время доклада о результатах такого обследования». В конечном итоге комитет так и не сумел дать окончательный ответ по делу Носенко. Манера, в которой обращалось с Носенко ЦРУ (лишение свободы), и стиль допросов практически уничтожили его, по мнению комитета, как надежный источник информации по делу, связанному с убийством президента Кеннеди. Тем не менее комитет пришел к убеждению, что Носенко лгал в отношении Освальда. Причины этого могут быть различными, говорилось в отчете комитета, от желания преувеличить свое собственное значение до стремления провести дезинформационную акцию со всеми вытекающими отсюда отрицательными последствиями[51].(22).

Уже говорилось о том, какая связь существовала между Носенко и «Федорой», бывшим в течение длительного срока советским сотрудником ООН. Именно показания «Федоры» подтверждали, что Носенко является истинным перебежчиком. Враги Носенко почувствовали, что их точка зрения получает новую поддержку, после того как ФБР начало испытывать сомнения в отношении «Федоры». К 1980 году ФБР было уже на 90% убеждено, что «Федора» является советским агентом и что он находился под контролем Москвы все время, включая и тот период, когда он выступал в поддержку Носенко. (Последние 10% сомнений исчезли, когда в 1981 году по окончании своего контракта с ООН «Федора» вернулся в Москву.) Следуя простой логике, можно было бы прийти к выводу, что с падением «Федоры» пал и Носенко, а Голицын был отомщен.

Однако в мире тайн жизнь не настолько проста. Сотрудник контрразведки Клэр Эдвард Петти решил применить ко всем событиям, последовавшим за появлением Голицына, принцип «кому это выгодно?» и провел на свой страх и риск собственное расследование. Петти принял за основу утверждение Энглтона о том, что в ЦРУ внедрен вражеский агент с целью нанести ущерб разведывательной деятельности США. Затем он выдвинул предположение, что Голицын, Носенко и «Федора» являются орудием плана КГБ, направленного на защиту своего подлинного тайного агента, человека, который своими необоснованными подозрениями нанес огромный урон деятельности ЦРУ, восстановил сотрудников друг против друга, посеял тревогу в дружественных разведывательных организациях и позволил КГБ торжествовать, а именно Джеймса Энглтона! (По крайней мере, один из руководителей СИС думал точно так же. Мы обсуждали с ним то, что этот человек назвал «синдромом Энглтона», и он сказал мне: «Если принять во внимание тот разлад, что внес в ЦРУ Голицын, то остается сделать вывод: именно Энглтон оказался самым эффективным агентом КГБ».) Как из доклада Петти, так и из его последующих высказываний трудно понять, насколько искренне он верил в то, что Энглтон был тайным агентом КГБ. Возможно, он просто хотел показать своим расследованием тот тупик, в который завел ЦРУ Энглтон. Петти характеризовал свое исследование как «результат обширной компиляции материалов, которые могут служить косвенным доказательством… результат длительных и зачастую малоприятных усилий одиночки»(23). (Представив доклад, Петти тотчас ушел в отставку.)

Уильям Колби, директор ЦРУ, был сыт по горло всем этим делом. Прочитав доклад Петти, Колби счел его ярким примером работы разума, зацикленного на раскрытии заговоров. Однако в то же время он был вынужден признать, что доклад является адекватной реакцией на деятельность самого Энглтона по поиску заговорщиков. Колби провел много часов, выслушивая Энглтона, который развивал перед ним теории Голицына о советской стратегии, ложных перебежчиках и дьявольских замыслах КГБ. Колби признавался, что с трудом переваривал излияния Энглтона, так как сам он обладал, по его собственным словам, более прямолинейным складом ума, а также в силу того, что теоретические построения Голицына совершенно не подтверждались фактами. В итоге Колби сделал следующий вывод: вся деятельность Энглтона, спровоцированная информацией Голицына, нанесла гораздо больше вреда, чем принесла пользы. Энглтон был уволен со службы. Колби объяснял свои действия следующим образом: «Между мной и мистером Энглтоном существовали разногласия по профессиональным вопросам. Я считал, что мы тратим слишком много времени, волнуясь по поводу фальшивых перебежчиков или тайных агентов. Я готов признать, что один-два из завербованных вами десяти агентов могут оказаться негодными. Но при этом совершенно необходимо постоянно иметь возможность произвести перекрестную проверку информации. Тогда подобные проблемы не смогут увести вас со столбовой дороги. У вас останется по меньшей мере восемь прекрасных агентов. Пока вы тратите время на то, чтобы застраховаться от плохих агентов, вы рискуете тем, что у вас не останется ни одного хорошего»(24).

Сторонники Голицына и Энглтона тут же заявили: ЦРУ решило, что признание правоты Голицына и неправоты Носенко может дурно отразиться на репутации организации. По существу, руководство смирилось с идеей, что тайный агент (или агенты) КГБ остается в самом сердце американской разведки.

Противники Голицына и Энглтона со своей стороны утверждали, что увольнение последнего весьма своевременно, ибо если бы он продолжал оставаться на своем посту, то деятельность ЦРУ оказалась бы полностью парализованной. Голицын, продолжали его недруги, как бы ни была полезна его первоначальная информация, постепенно превратился в специалиста по затягиванию времени и раздуванию собственного значения. Он делал все для того, чтобы не попасть на свалку использованных перебежчиков, о которой мы говорили выше. «Голицын утверждал. что только он способен реально оценить те или иные действия Советов, что только он может понять характер советской заговорщицкой деятельности и что лишь он способен указать подлинных перебежчиков», – говорит Гарри Розицки(25). Некоторые противники Голицына выдвигают весьма любопытное объяснение того, что ему без конца удавалось снабжать ЦРУ все новыми и новыми данными, указывающими на проникновение советских агентов. Ни один работник КГБ, утверждают они, не мог получить доступа к такому количеству дел. Отсюда делается вывод о том, что Голицын на самом деле подпитывался информацией из досье ЦРУ, предоставляемых ему Энглтоном. На основе этих первичных данных Голицын придумывал новые улики, указывающие на присутствие агентов, и изобретал пути их проникновения. Короче говоря, ЦРУ разрабатывало планы поимки советских агентов, родившихся в недрах его собственных досье.

Каково бы ни было истинное положение вещей, главное состояло в том, что в 60-е годы и в начале 70-х ЦРУ с беспрецедентной энергией и настойчивостью вело охоту за советским тайным агентом, затаившимся внутри него. Эта охота привела к крушению карьеры и уничтожению репутации нескольких прекрасных сотрудников, нарушила связи со спецслужбами других западных стран и вызвала остановку активных разведывательных операций ЦРУ против Советского Союза. Несмотря на все затраченные усилия, тайный агент так и не был обнаружен. Конечно, проще всего обвинять Голицына за эти потерянные годы, однако истина состоит в том, что он мог оказывать такое влияние на ЦРУ лишь по одной причине:

ЦРУ было готово прислушиваться к словам перебежчика. По-настоящему винить за все следует Кима Филби. Его разоблачение как вражеского агента, в течение многих лет действовавшего в самом сердце западных разведок, – успех, не имевший себе равных во всей истории шпионажа, – оставило после себя атмосферу недоверия, подозрений, паранойи, которые зажгли зеленый свет для теорий Голицына. Это было наследство, которое оставил Центральному разведывательному управлению Филби.

Дело Пеньковского позволяет нам ещё глубже проникнуть в «дикое Зазеркалье», придуманное Энглтоном, мир, где все оказывается совсем не таким, каким выглядит с первого взгляда. Существует множество версий того, как был завербован и как работал человек, которого называли самым важным агентом западных спецслужб за всю их послевоенную историю. Вот наиболее распространенная.

В 1955 году в Анкаре офицеры западных армий частенько видели помощника военного атташе Советского Союза полковника Олега Пеньковского сидящим в дешевом кафе с несчастным видом и отрешенным взглядом. Исходя из этого не очень значительного факта, англичане отметили его как возможного будущего перебежчика. Примерно в то же самое время, но уже в Лондоне, произошла встреча Гревилла Мейнерда Винна, английского бизнесмена, служившего во время войны в МИ-5, с бывшим коллегой «Джеймсом», переведенным в СИС. «Джеймс» поинтересовался, не хочет ли Винн сочетать свою коммерческую деятельность в Восточной Европе со шпионажем в свободное время. Винн охотно согласился.

В ноябре 1960 года Винн вступил в контакт с Управлением внешних сношений Государственного комитета при Совете Министров СССР по координации научно-исследовательских работ. Это управление организовывало посещение Советского Союза зарубежными специалистами и контролировало посылку за границу их советских коллег.

Одним из сотрудников, встреченных Винном во время дискуссий в комитете, был Пеньковский, представлявший в этом ведомстве интересы ГРУ – Главного разведывательного управления Советской Армии. После того как Винн доложил о Пеньковском «Джеймсу», тот проявил особый интерес и посоветовал Винну развить и углубить завязавшиеся отношения. Винн последовал этому совету, и во время своего следующего визита в Москву они с Пеньковским настолько сблизились, что стали звать друг друга Грев и Алекс. Пеньковскому это имя нравилось больше, чем Олег. «Джеймс» был весьма доволен таким развитием событий. Он сообщил Винну о том, что Пеньковский и раньше пытался вступить в контакт с Западом, и предложил подождать и посмотреть, что произойдет дальше.

Англичане не обманулись в своих ожиданиях. Когда в апреле 1961 года, в последний день пребывания Винна в Москве, друзья прогуливались по Красной площади, Пеньковский неожиданно заявил, что он располагает рядом сведений, которые любой ценой должны быть переправлены на Запад. В гостинице «Националь», где остановился Винн, Пеньковский передал ему тщательно запечатанный конверт, содержавший, как выяснилось позже, полный отчет о всей предыдущей деятельности Пеньковского и ряд секретных документов, для того чтобы убедить СИС в искренности его намерений(26).

Двумя неделями позже Пеньковский в составе советской торговой делегации прибыл в Лондон. Каждый вечер, завершив свои официальные дела, Пеньковский выскальзывал из отеля «Маунт ройял» и направлялся на конспиративную квартиру, где его ждали сотрудники СИС и ЦРУ. Беседы продолжались до глубокой ночи(27). Чтобы убедить Пеньковского не оставлять свою работу и собирать дополнительный материал, в один из вечеров его познакомили сразу с двумя десятками крупных советских перебежчиков, свезенных ради этого в Лондон со всех концов США и Великобритании. «Мы привезли их для того, полковник Пеньковский, . чтобы вы ощутили себя среди друзей». В Москву Пеньковский возвратился тяжело нагруженный оборудованием, необходимым для шпионской деятельности: фотокамерой, радиоаппаратурой, пленками, бумагой для тайнописи. Были обговорены места для тайников. Обслуживать Пеньковского предстояло целой армии сотрудников СИС.

Во время двух последовавших вскоре встреч в Лондоне и Париже СИС и ЦРУ продолжали доить из Пеньковского информацию, которой он овладел за все годы службы. Их особенно интересовали те девять месяцев, которые он провел в Военной академии имени Дзержинского, изучая ракетную технику. Кроме того, за шестнадцать месяцев своей деятельности в качестве шпиона Пеньковский передал СИС около пяти тысяч различных документов, касающихся вопросов ракетного вооружения, советской политики, операций КГБ и военной стратегии. Он также давал свою оценку советских лидеров и сообщал о слухах и скандалах в правящих кругах Москвы.

Затем 22 октября 1962 года Пеньковский был арестован по обвинению в измене, а 2 ноября Винн был схвачен на улицах Будапешта и переправлен в Москву, чтобы предстать перед судом вместе с Пеньковским. 11 мая 1963 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала обоих виновными в шпионаже. Пеньковский был приговорен к расстрелу, Винн – к восьми годам лишения свободы. Советские власти позже объявили, что Пеньковский был казнен через пять дней после вынесения приговора. Винн отбыл один год из восьми и был обменен 22 апреля 1964 года на советского агента Конона Молодого, арестованного под именем Гордона Лонсдейла в Англии в январе 1961 года.

Все внимание Запада во время суда сосредоточилось на личности Винна, роль Пеньковского вышла на первый план несколько позднее. Такой перенос центра внимания был вызван публикацией «Бумаг Пеньковского». Это якобы были дневниковые записи, которые автор вел во время своей шпионской деятельности и сумел спрятать в ящик письменного стола у себя дома в Москве. Там их нашли агенты ЦРУ и тайно вывезли за пределы СССР(28). Пеньковского стали превозносить как самого важного агента из тех, которых удалось внедрить в Советский Союз за время «холодной войны», как главный фактор, обеспечивший президенту Кеннеди победу над Хрущевым во время кубинского ракетного кризиса, как «шпиона мечты, из тех, что вряд ли могут существовать в реальной жизни», как благородного храбреца, чья прозорливость сыграла огромную роль в предотвращении ядерной войны.

Проблема с такого рода характеристикой заключается в том, что она зиждется на показаниях во время суда, показаниях, вызывающих большие сомнения. Эта характеристика основана также на «Бумагах Пеньковского», воспоминаниях и заявлениях Винна, в основном содержащихся в его книге «Человек из Москвы». Но, как оказалось, «Бумаги Пеньковского» были написаны по указанию ЦРУ бывшим сотрудником журнала «Лайф» Фрэнком Гибни и перебежчиком из Советского Союза Петром Дерябиным. Источником явились протоколы допросов Пеньковского, сделанные СИС. А поскольку целью публикации было представить ЦРУ в самом лучшем свете, содержание «Бумаг Пеньковского» не может не вызывать подозрений(29).

Что же касается книги Винна, то её выход сопровождался со стороны Форин офис комментарием весьма необычного свойства: «Несомненно, некоторые пассажи книги мистера Винна о действиях британских властей и о его отношениях с этими властями могли бы вызвать серьезные возражения, исходя из интересов национальной безопасности, окажись эти пассажи правдой»[52](30).

Новые материалы, лишь недавно ставшие доступными (главным образом это воспоминания сотрудников СИС и ЦРУ, связанных с делом Пеньковского), позволяют построить версию, которая радикальнейшим образом отличается от всех существовавших ранее. Рассмотрим три удивительных варианта оценки истинной роли Пеньковского, получивших в настоящее время широкое распространение в разведывательных кругах.

Вариант первый: русским было необходимо заполучить в свои руки сотрудника западной разведки, чтобы обменять его на Конона Молодого (Гордона Лонсдейла). Все дело Пеньковского, таким образом, явилось сложной провокацией КГБ, имевшей целью вынудить ЦРУ или СИС такого человека предоставить. ЦРУ оказалось более осторожным, но СИС сунула Винна в расставленные сети. Вариант второй: у Пеньковского была одна важнейшая задача – поставлять дезинформацию. Он был отдан в руки западных разведок, чтобы вводить их в заблуждение, снабжая ложными, но заманчивыми сведениями. Таким образом, все дело Пеньковского являлось лишь частью долгосрочного дезинформационного процесса, порождавшего у Запада чувство ложной безопасности. Поскольку это была важная программа стратегического характера, русские были готовы пожертвовать некоторыми важными сведениями тактического плана. Для успеха миссии Пеньковского было необходимо, чтобы он сумел заставить Запад поверить ему (в чем он весьма преуспел). Вариант третий: Пеньковский оказался всего лишь пешкой в той борьбе различных сил, которая развернулась в Кремле. Его использовали (вполне вероятно, что он этого даже и не понял) для того, чтобы передать западным лидерам информацию о схватке, происходящей за стенами Кремля, и таким образом отвести угрозу ядерной войны, которая могла начаться в результате возможного недопонимания Западом характера происходящих событий. Этот канал связи был использован советскими лидерами потому, что им хорошо известно, каким влиянием у их западных коллег пользуются разведывательные службы. Москва была уверена, что сведениям, полученным в результате шпионской деятельности, поверят скорее, нежели материалам, поступившим по дипломатическим каналам.

Попробуем рассмотреть дело Пеньковского ещё раз, но теперь в свете недавно полученных данных и в контексте международных событий того времени, в первую очередь в свете американских проблем, связанных с Кубой, проблем, кульминацией развития которых явился Карибский кризис.

Перед каждым новым президентом США сразу после его появления в Белом доме вставал важный вопрос: управляет ли он Центральным разведывательным управлением или ЦРУ управляет им? При Эйзенхауэре Аллен Даллес и его рыцари тайных операций творили практически все, что хотели. Когда полеты У-2 над советской территорией стали обычным делом (первый полет состоялся в 1955 году), Даллес не утруждал себя заботой информировать о них президента и отказывался раскрыть их число даже сенатскому комитету (за четыре года было совершено по меньшей мере 50 полетов)(31). Контроль над деятельностью ЦРУ со стороны Госдепартамента практически прекратился, потому что разрешение на проведение тайных акций и на разведывательные действия давали различные подразделения внешнеполитического ведомства и между ними не было никакой координации(32). Вся область разведки созрела для реформ, и способные молодые люди, которые пришли в январе 1961 года вместе с Кеннеди к управлению страной, ждали, что президент начнет реформирование разведки.

Но их постигло разочарование. Они недооценили Даллеса и не приняли во внимание ту могучую эмоциональную притягательность, которой обладает мир тайн. Как говорил историк Артур Шлезингер, из каждого президента «рвется наружу Джеймс Бонд». Кеннеди не был исключением. Когда в 1961 году журнал «Лайф» опубликовал список десяти любимых книг президента, оказалось, что он включал в себя и приключения Джеймса Бонда, а конкретнее роман Флеминга «Из России с любовью». И кроме того, Даллес хорошо знал, как следует обращаться с президентом. В досье ЦРУ содержался психологический портрет Кеннеди. Досье велось со времен войны, когда отец будущего президента Джозеф Кеннеди был послом США в Лондоне. Как мы уже знаем, МИ-5 с большим подозрением относилась к его прогерманским взглядам и по этой причине начала вести досье на посла и его сына. В 1942 году эти материалы были переданы в УСС, и позже именно они легли в основу психологического портрета президента, позволив разработать ЦРУ тактику его «укрощения»(33).

Казалось, это было совсем несложно. Кеннеди не интересовали детали, ему всегда нужна была общая картина. Под этим предлогом ЦРУ как можно меньше посвящало его в свои дела и продолжало строить свою работу в соответствии с представлениями Даллеса. ЦРУ обрабатывало брата президента министра юстиции Роберта Кеннеди, стараясь представить себя в его глазах в качестве убежища для преследуемых в период маккартизма радикалов и либералов. Как писал один из историков ЦРУ, руководители этой организации настолько преуспели в «укрощении» президента, что внушили ему мысль о необходимости провести тайную операцию, связанную с якобы небольшим риском, дабы убедить мир в его решимости бороться с коммунизмом. Такой операцией призвано было стать вторжение на Кубу в заливе Свиней (залив Кочинос. – Ред. )(34).

25 января 1961 года Кеннеди поведали о предстоящей операции. Но при этом ему не сообщили о сомнениях в её целесообразности, высказанных как вне ЦРУ – главным образом военными, – так и внутри самой организации. Надо сказать, что планы операции скрывались даже от некоторых руководящих сотрудников ЦРУ. Лайман Киркпатрик вспоминает: «Джеймс Энглтон, Ричард Хелмс, Роберт Эмори и я не были подключены к операции. Но, занимая высокую должность, просто невозможно не знать, что происходит. Я чувствовал – этот план не сможет сработать, так как он зиждется на ложной информации, полученной от беженцев с Кубы. Их информация не соответствовала действительности, особенно в той части, где утверждалось, что силы вторжения получат помощь в результате народного восстания. Я знал, однако, что произошло с группой примерно в десять человек, сброшенной на парашютах в горном районе. Около двух тысяч кубинских полицейских вели охоту за ними, и местные жители не оказали нашим людям никакой помощи. Я направил Даллесу записку с просьбой разрешить послать в район предстоящей операции двух инспекторов, как это делалось обычно в подобных случаях. Ответ Даллеса поступил в течение суток. Он гласил: «В просьбе отказать»(35).

Операция закончилась катастрофой, и Даллесу пришлось за это расплачиваться. Президент сказал, что ему хотелось «растереть ЦРУ в пыль и развеять по ветру»(36). Он даже рассматривал возможность назначения Роберта Кеннеди директором вместо Даллеса, но все же решил вопрос в пользу Джона Маккоуна. Во всяком случае, было ясно, что Соединенные Штаты проиграли Советскому Союзу первый раунд. Кеннеди и Хрущев встретились в Вене, и Кеннеди произнес: «Залив Свиней был ошибкой». Хрущев ответил: «Да, Кастро не коммунист, но вы его им сделаете». Советский лидер добавил, что Советский Союз предоставит Кубе всю помощь, необходимую для того, чтобы отбить вооруженное нападение. Поль Нитце говорит, что Венская встреча вылилась «в часы и часы оскорблений со стороны Хрущева, который подчеркивал, что он, простой рабочий, металлург, знает, как управлять сверхдержавой, а Кеннеди, милое дитя, не может управлять ничем»(37).

Неудивительно, что по возвращении из Вены Кеннеди неотрывно думал о Хрущеве. Чего этот человек хочет? Каков будет его следующий шаг? Ответы на эти вопросы не вдохновляли. В последующие месяцы Советский Союз возобновил ядерные испытания в атмосфере и тем самым покончил с надеждами Кеннеди на договор, который запрещал бы подобные эксперименты. В это же время была возведена Берлинская стена, а русские военные чины принялись хвастаться точностью своих межконтинентальных ракет.

Для США было жизненно важно узнать, действительно ли Хрущев проводит свою политику с позиций реальной силы. Кеннеди выиграл выборы, пообещав «положить конец разрыву в ракетных вооружениях», или, иначе говоря, выделить достаточно средств для того, чтобы США могли догнать СССР в этой области. После избрания ЦРУ сообщило президенту, что на самом деле никакого разрыва не существует. Однако после фиаско в заливе Свиней Кеннеди начал с подозрением относиться ко всем данным, получаемым в ЦРУ. Поэтому он поручил наследнику Даллеса Маккоуну и министру обороны Макнамаре выяснить истину.

Сразу возникли сложности. Как измерить разрыв? ЦРУ уже пыталось подсчитывать количество площадок для запуска ракет. Но нельзя было сказать, имеются ли ракеты на данной площадке. Сведения, конечно, содержались на фотографиях, сделанных с самолетов У-2, однако возникли серьезные осложнения при их интерпретации. «Для военно-воздушных сил любое пятно, оставленное мухами на пленке, было ракетой. В разных случаях за советские ракеты принимались навесы складов боеприпасов на Урале, монумент в память о Крымской войне, средневековая башня»(38). Но, даже установив с максимальной точностью возможности , которыми располагает Советский Союз для ведения войны, совершенно необходимо установить его истинные намерения. Что хочет предпринять Хрущев и насколько он выражает настроения других советских руководителей? Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан был убежден, что Хрущев всего лишь хвастается и пытается взять Запад на испуг, не представляя собой реальной угрозы. Премьер-министр был убежден: выходки Хрущева беспокоят других, более консервативных советских лидеров, которые боятся, что он таким образом может спровоцировать опасные действия со стороны Запада. ЦРУ оказалось неспособно прийти на помощь. Сосредоточив все свое внимание на проведении тайных операций, оно было лишено возможности добыть надежную политическую информацию о Хрущеве, его отношениях с другими советскими лидерами и о том, каким образом Москва на самом деле намерена строить свои отношения с Западом.

И в этот самый момент по счастливой случайности на сцене появляется «шпион мечты», человек, положение которого позволяет получить все сведения, которые требуются президенту, – полковник Олег Пеньковский. Англичане работали с Пеньковским с апреля 1961 года, ЦРУ же ранее отказалось от его услуг. В отличие от получившей распространение версии, западные разведывательные службы обратили на него внимание не из-за одиноких вечеров полковника в кафе Анкары, а в результате его настойчивых попыток оказаться замеченным. Он бегал по дипломатическим приемам, где загонял в угол сотрудников ЦРУ, СИС, военных ведомств и задыхающимся шепотом предлагал им сведения о советских планах на Ближнем Востоке. Эти сотрудники в установленном порядке докладывали о поступивших предложениях и в установленном же порядке получали указание держаться от Пеньковского подальше. Все его прошлое – участие в войне, женитьба на дочери генерала, постоянное продвижение по служебной лестнице – абсолютно не укладывалось в обычный психологический образ перебежчика. Энглтон самым серьезным образом предупреждал, что предложения Пеньковского – часть заговора КГБ. Боссы ЦРУ согласились с ним, и все посольства стран НАТО в Анкаре получили указание категорическим образом отказываться от услуг напористого полковника.

Прошло пять лет. У власти в Советском Союзе находился Хрущев. Пеньковский возобновил свой турецкий спектакль уже в Москве. Вновь он стал посещать приемы и говорить встревоженным дипломатам о том, что желает раскрыть важные советские секреты. «Вот пакет с документами для ваших властей», – заявлял Пеньковский. Наконец он нашел человека, согласившегося его выслушать. Первоначально это был не Винн, а один канадский дипломат. Пеньковский на приеме всучил ему пачку бумаг и ушел. Дипломат передал полученные документы сотруднику разведки, который в свою очередь переправил их руководителю отделения СИС в Москве. Последний отослал документы в Лондон для оценки(39).

Эксперты, прочитав материалы, полученные от Пеньковского, и решив, что содержащиеся в них сведения подлинные, попросили дополнительной информации. Теперь на сцене в качестве связного появился Винн. Он очень подходил для этой роли. Смелый человек, которому полностью можно доверять и который, самое главное, уже находится на нужном месте. Важно также, что как бизнесмен он вполне приемлем для русских. Резюме первых сообщений Пеньковского СИС направила в ЦРУ, и была проведена организационная работа с целью привлечения ЦРУ к допросам Пеньковского во время поездок последнего на Запад. (В конечном итоге в ЦРУ дело Пеньковского непосредственно вели три двуязычных сотрудника и ещё восемнадцать человек посвящали все свое рабочее время обеспечению операции.)(40)

Поначалу ни СИС, ни ЦРУ не могли поверить в такую удачу. Спектр познаний Пеньковского был настолько широк, доступ к документам столь прост, а память оказалась такой выдающейся, что в это было трудно поверить. Пеньковский для пополнения нужных ему сведений не ограничивался возможностями, которые открывало перед ним его семейное и служебное положение. Как офицеру ГРУ ему было положено регулярно дежурить в самом управлении. Играя роль отличного парня, он вызывался подменить своих товарищей на дежурствах в выходные дни. Таким образом, он, находясь в одиночестве, частенько получал доступ к различным досье ГРУ. Многие (но отнюдь не все) сомнения в намерениях Пеньковского исчезли, когда была проведена полная оценка представленных им материалов. Если Пеньковский был частью плана КГБ по дезинформации или внедрению в западные спецслужбы своих агентов, то русские явно перестарались, стремясь обеспечить Пеньковскому доверие со стороны Запада. Он передал много слишком ценных сведений для того, чтобы быть подсадной уткой.

Между тем ЦРУ оказалось в весьма затруднительном положении. Оно просто не могло себе позволить ошибиться в Пеньковском. Еще одно фиаско, и Кеннеди действительно развеет ЦРУ по ветру. Руководитель операций, связанных с Советским Союзом, Джон Маури передал сырые материалы, представленные Пеньковским, для анализа сотруднику, владеющему русским языком. Эти материалы в основном состояли из технических данных о русской ракетной программе, в частности там содержались сведения о системах наведения межконтинентальных баллистических ракет. (Значение всех этих сведений мы обсудим ниже.) Сотрудник прочитал все документы и подготовил доклад к концу 1961 года. В докладе говорилось, что сведения являются подлинными и из них следует, что Советский Союз отстает в реализации своих ракетных программ. Если и существует разрыв в этом отношении между двумя странами, то это разрыв, бесспорно, в пользу Соединенных Штатов(41).

Потрясающая новость не сразу была доведена до президента. С одной стороны, некоторые руководящие сотрудники ЦРУ все ещё сомневались. Энглтон продолжал настаивать на том, что Пеньковский так и не сумел доказать искренность своих намерений. Других волновала реакция, которую это известие могло вызвать у «ястребов» в Пентагоне. Они могли поддаться искушению нанести по слабому Советскому Союзу упреждающий удар. Маури начал действовать очень осторожно, предварительно обсудив с Маккоуном, каким образом и, главное, кому передать полученные сведения. Казалось, торопиться оснований не было. Пеньковский все ещё работал на том же месте и мог сообщать дополнительные данные, чтобы убедить сомневающихся.

В июле Хрущев решил разместить ракеты на Кубе, чтобы предотвратить нападение на остров. Подготовка к нападению уже шла полным ходом. Хрущеву пришлось преодолеть серьезное сопротивление со стороны других советских лидеров. Некоторые из них видели в его решении проявление опасного авантюризма, другие опасались, что этот шаг может серьезно ослабить оборонительную систему самого Советского Союза. Оппозиция была настолько сильна, что Хрущеву, прежде чем он сумел добиться своего, пришлось уволить двух генералов.

Реакция Соединенных Штатов на идею размещения советских ракет практически на их заднем дворе стала уже историей. За двенадцать дней между 16 и 27 октября Кеннеди и Хрущев поставили мир на грань ядерной войны. (Война была настолько близка, что в Белом доме прошло обсуждение списка лиц, допущенных в правительственное убежище.)

Получило широкое распространение мнение, что Пеньковский сыграл главную роль в предотвращении этой войны. Во-первых, его информация о существующих в СССР методах строительства площадок для запуска ракет и порядке размещения на них вооружений позволила ЦРУ рассчитать, что пройдет шестнадцать – восемнадцать месяцев, прежде чем ракеты на Кубе будут представлять из себя реальную угрозу(42).

Во-вторых, копии справочных материалов, представленные Пеньковским, позволили определить тип ракет, для размещения которых готовились площадки. И наконец, самое главное – данные, полученные от Пеньковского, показали, что отрыв в ракетных вооружениях если и существует, то он однозначно в пользу Америки. Этот факт позволил Кеннеди прийти к выводу о том, что Хрущев блефует и на блеф следует дать соответствующий ответ.

По этому последнему пункту самой важной услугой, оказанной Пеньковским, явился его арест. Арест произошел не только в жизненно важный момент, а именно 22 октября, но и был произведен таким образом, что СИС уже через несколько часов узнала о нем. Это событие привело к тому, что наконец ЦРУ и президент признали искренность Пеньковского, и, кроме того, оно серьезно укрепило позиции Кеннеди. Теперь не только Кеннеди знал, что ракетное преимущество было на стороне США, но и Хрущев знал, что Кеннеди об этом известно . Ни один игрок не может блефовать, если уверен в том, что оппонент знает его карты. Менее чем через двадцать четыре часа после того, как он узнал о связи Пеньковского с СИС и ЦРУ, Хрущев написал свое знаменитое письмо, в котором утверждал, что только сумасшедший или самоубийца, который сам стремится погибнуть, может пожелать уничтожить вашу страну(43). Кеннеди предложил заключить сделку: демонтируйте ваши площадки для запуска ракет, и мы оставим Кубу в покое. Хрущев согласился, и кризис миновал.

Пеньковский, таким образом, вошел в историю разведки. Дик Уайт, выступая перед сотрудниками СИС в конце того же года, передал им благодарность ЦРУ за материалы Пеньковского, пересланные СИС своим заморским «кузенам». «Мне дали понять, – сказал он, – что эти данные сыграли важную роль во время принятия решения о нецелесообразности нанесения упреждающего ядерного удара по Советскому Союзу, в пользу чего первоначально склонялись лица, мнение которых имело огромное значение. Я хочу подчеркнуть, если в этом, конечно, есть необходимость, – продолжал он, – что эта операция, вне всякого сомнения, продемонстрировала ценность личности как источника разведывательных сведений, особенно если с этим источником обращаются умело, высокопрофессионально»(44).

Пока, как мы видим, расхождения между принятой точкой зрения и новыми данными являются минимальными. Несколько особняком в этой картине стоит книга Винна. В ней содержится больше подробностей о сведениях, переданных Пеньковским, и о том влиянии, которое этот человек оказал на политику Соединенных Штатов и их конкретные действия. Однако существует целый ряд специфических моментов, которые все ещё нуждаются в объяснении.

До настоящего времени никто не сумел удовлетворительно обосновать мотивы, которыми руководствовался в своих действиях Пеньковский. Все предлагаемые мотивы или выглядят слишком тривиальными, или просто далеки от истины. Некоторые, например, говорят, будто Пеньковский ненавидел Хрущева, между тем его жена утверждает, что полковник восхищался советским лидером(45). Высказывалось мнение о том, что, узнав о гибели отца, сражавшегося с большевиками в рядах белой армии, Пеньковский решил отомстить за его смерть. Но Пеньковскому было всего четыре месяца, когда погиб отец, и, кроме того, тог, очевидно, не вступил добровольно в ряды участников белого движения, а попал туда в результате мобилизации. Делаются заявления о том, что Пеньковский ненавидел коммунистическую систему. Вряд ли это соответствует истине. Этот человек принадлежал к советской элите, которая не страдала от системы, напротив, она пользовалась всеми предоставленными ею благами. Частое упоминание в «Бумагах Пеньковского» религиозных мотивов и содержащееся в них заявление «автора» о том, что он понял (довольно поздно) ложность коммунистической доктрины, сильно попахивает пропагандистскими ухищрениями ЦРУ. В качестве возможных мотивов действий Пеньковского выдвигались: тщеславие, удовольствие, полученное от самого факта предательства, озлобленность вследствие медленного продвижения по служебной лестнице, приступы маниакальной депрессии и даже моральное разложение. Все это не выдерживает критики. Вопрос о мотивах действий Пеньковского по-прежнему остается без ответа.

Пойдем дальше. Нам говорят, что ценность Пеньковского не только в тех документах, которые он с подозрительной легкостью изымал или копировал во время своих дежурств в ГРУ по выходным дням (интересно, неужели так никто и не поинтересовался, почему товарищ полковник Пеньковский так любит трудиться по уик-эндам?), а в том, что он давал свои оценки советским лидерам и проводимой ими политике, и особенно в его блестящем понимании технических проблем. Но западные технические специалисты, принимавшие участие в беседах с Пеньковским, отмечали, что его познания в области ракетной техники носят рудиментарный характер. По их словам, он знал «не больше, чем простой артиллерист, прошедший курс обучения и сдавший соответствующий экзамен». Материалы, которые ЦРУ так тщательно анализировало, не имели ничего общего с характеристиками советских лидеров или с их политическими намерениями, они содержали всего лишь оценки ракетного потенциала русских. Больше того, оценки, данные Пеньковским советским лидерам, считались ненадежными и им не доверяли(46).

С точки зрения искусства разведки действия, которые, если верить принятой версии, якобы имели место в связи с делом Пеньковского, зачастую просто нелепы. Встречи в гостиничных номерах в Москве, где открывались водопроводные краны, чтобы помешать подслушиванию (почему бы им было не встретиться на тихой улочке или в парке?). Присвоение Пеньковскому псевдонима Алекс, в то время как всем было известно, что Алекс – его любимое прозвище. Наконец, сборище двадцати советских перебежчиков для встречи с Пеньковским перед его отъездом в Москву уже в качестве тайного агента СИС. (Чудовищное нарушение принципа «минимально необходимых знаний». Джон Ле Карре прокомментировал это мероприятие следующим образом: «Я представил себе, как Пеньковский говорит им: «Парни, а теперь смотрите, не протрепитесь».)(47)

Чтобы докопаться до истины, необходимо обратиться к независимому мнению человека, хорошо информированного о деле Пеньковского. С одной стороны, это не должен быть представитель спецслужб Запада, которые, естественно, хотят подтвердить свою версию. С другой стороны, это не может быть и представитель советской стороны, которая, по вполне очевидным причинам, стремится представить Пеньковского в окарикатуренном виде, как дегенерата-предателя. На счастье, такой независимый свидетель имеется. В интересующее нас время в Москве находился английский дипломат, специалист по проблемам Советского Союза, отлично владеющий русским языком. У этого человека были хорошие контакты в советских официальных кругах, и в первую очередь весьма ценные связи в Государственном комитете по координации научно-исследовательских работ.

К этому времени Винн сумел превратиться в подобие бельма на глазу у сотрудников английского посольства. Он требовал, чтобы ему оказывались услуги, которые обычно не предоставлялись бизнесменам. Некоторые из сотрудников, не знавшие о принадлежности Винна к СИС, не могли понять, почему русские воспринимают его столь серьезно. Один сотрудник, не вытерпев, обратил на это внимание одного из руководящих работников Управления внешних сношений. Тот в ответ заметил, что это весьма интересная информация.

Однако последствия оказались просто удивительными. Вместо того чтобы ослабить свой интерес к Винну, русские принялись ухаживать за ним с ещё большим энтузиазмом. Для этой цели был выделен сотрудник протокольного отдела Пеньковский. Здесь хочется высказать несколько замечаний. Во-первых, совершенно ясно, что Управление внешних сношений было подразделением гораздо более важным, чем это казалось с первого взгляда. Нет сомнений в том, что на него возлагались некоторые секретные функции, скорее всего оно было призвано поставлять свежую информацию о достижениях Запада в области электроники[53]. Это объясняет присутствие в штате столь значительного количества сотрудников, ранее служивших в КГБ или ГРУ.

Эти сотрудники разведки проявили по отношению к Винну совершенно неоправданный интерес с самого первого момента, как он появился в Москве. Вполне вероятно, что они подозревали об его истинной роли агента СИС. Когда те английские официальные лица, которые не знали, что Винн связан с СИС, заявили русским, что среди бизнесменов из Британии имеются люди, способные сделать для развития англо-советской торговли гораздо больше, чем Винн, русские лишь усилили к нему внимание. Почему?

Упомянутый выше дипломат, хотя и не знал в то время о разведывательной деятельности Пеньковского и Винна, позже осмыслил события в свете увиденного и услышанного в Москве, но с учетом того, о чем узнал позже. Его заключения совершенно ясны, хотя и выражены, в силу необходимости, в весьма осторожной форме. «События, свидетелем которых я был, и живые впечатления, вызванные ими, весьма трудно примирить с признанной версией этого дела. В то же время они прекрасно гармонируют с мыслью о том, что с самого начала Пеньковский был подсадной уткой КГБ. Я пришел к выводу, что Пеньковский либо был посажен на низкую должность в Госкомитете для того, чтобы его можно было постоянно держать под наблюдением и чтобы он не принес большого вреда, либо он по-настоящему работал в Госкомитете как сотрудник разведки и специалист по ракетной технике. В его задачу входило изучение достижений Запада в этой области. Кроме того, он сыграл дополнительную роль и заманил в ловушку Винна, выдав ему «секреты», казавшиеся весьма соблазнительными.

Если правильно первое допущение (хотя оно менее вероятно), то мы имеем дело с разочарованным любителем развлечений. Он не добился успеха, и в силу этого был готов на измену. В этом случае он мог предложить некоторые военно-технические материалы, в первую очередь в сфере ракетной техники. Если бы он располагал первоклассной подлинной информацией политического и стратегического характера и хотел передать её на Запад, КГБ, без всякого сомнения, сразу положил бы конец его деятельности»(48).

Но существует и третья возможность, вовсе не противоречащая впечатлениям дипломата. Одна из фракций, существовавших в то время в Кремле, использовала Пеньковского в качестве канала для передачи на Запад важной информации. Пеньковский действовал в тот период времени, когда произошло серьезное ухудшение отношений между Востоком и Западом. Инцидент с У-2, настойчивые заявления Эйзенхауэра о том, что США имеют право посылать самолеты на советскую территорию, заявление, которое привело Хрущева в неподдельную ярость, – вот события, происшедшие в то время. Затем последовали крах встречи на высшем уровне в Париже и возведение Берлинской стены. Разразился кризис, русские и американские танки нацелили свои орудия друг на друга в Берлине. В это же время Советский Союз возобновил ядерные испытания в атмосфере, и «ястребы» с обеих сторон приводили аргументы в пользу нанесения превентивного атомного удара.

«Голуби» в Москве были серьезно обеспокоены все более и более жесткой политикой, проводимой Хрущевым в отношении США. Политикой, которую они назвали «авантюризмом». Они опасались попыток Хрущева навязать военным свои взгляды по вопросам обороны и не одобряли жесткого тона, каким он разговаривал с только что избранным президентом США Кеннеди. Особое беспокойство вызывало решение московского лидера поднять ставки в ядерной игре и установить ракеты на Кубе. Одно дело – ядерная война в защиту Советского Союза и совсем другое – война, вспыхнувшая в результате хрущевского блефа. А именно такая война становилась все более близкой возможностью. Властные структуры Кремля таковы, что антихрущевская фракция, которая включала в себя и высших военных чинов, не имела абсолютно никаких возможностей послать Западу сигнал о том, что в Кремле нет единства по вопросу хрущевской политики. Этой фракции был нужен канал, по которому она могла бы сообщить президенту о том, что, как бы Хрущев ни угрожал, у него нет возможности привести свои угрозы в исполнение. Я полагаю, что Пеньковский и послужил таким каналом[54].

Вполне вероятно, что первые попытки Пеньковского вступить в контакт с разведслужбами Запада были началом операции КГБ. Эти попытки возобновились в 1960 – 1962 годах, когда начался кризис (в этом случае и по сей день Пеньковский жив-здоров и наслаждается жизнью в Москве). Или, напротив, Пеньковский с самого начала искренне стремился помочь Западу, но КГБ, заметив это, что было вовсе не трудно, позволил ему продолжать игру до того момента, пока Пеньковский не понадобился КГБ и не был использован в указанных выше целях (в этом случае приговор был приведен в исполнение).

Но все же самой убедительной представляется версия, которую я обрисовал ранее. Она объясняет, почему Пеньковский столь своевременно появился на сцене, имея на руках информацию, в которой так отчаянно нуждалось ЦРУ. Становится понятной та настойчивость, с которой начальники Пеньковского обхаживали Винна (агента британской разведки, как они не без оснований полагали) и старались свести их вместе. Но самым удивительным во всей этой истории является время ареста Пеньковского. Почему полковник был арестован именно в тот момент? Почему ему не позволили работать дальше с целью выявить других агентов, помимо Винна? Почему не стали направлять через него дезинформацию с целью ввести в заблуждение западные разведки? Наконец, почему не попытались «перевербовать» Пеньковского, позволить ему «бежать» на Запад и получить таким образом своего тайного агента в СИС или ЦРУ? И то, и другое, и третье является обычной практикой КГБ, но в данном случае не нашло применения.

Вместо этого в тот момент, когда кубинский ракетный кризис достиг своей высшей точки, Пеньковского почти публично арестовывают. Это произошло потому, что только арест Пеньковского мог послужить окончательным доказательством того, что информация, переданная на Запад, является подлинной. После ареста Пеньковского ЦРУ и лично президент были убеждены в том, что им открылась истина. Важным побочным эффектом операции было то, что Хрущев понял: его карты известны противнику. Для опасных догадок у обеих сторон просто не осталось места. Советский Союз не имел возможности нанести удар по США своими межконтинентальными ракетами. Кремль не был един, советские «голуби» были услышаны. Все это было на руку тем американцам, которые не хотели войны. Начался процесс, приведший впоследствии к падению Хрущева. Лидеры обеих стран лучше познакомились с реалиями ядерного века. Это привело к улучшению отношений Восток – Запад, характеризовавшему последующие десять – пятнадцать лет.

Уже в то время ЦРУ и СИС, видимо, рассматривали возможность того, что, хотя выдаваемая информация и правдива, она поставляется Пеньковским с ведома какой-то фракции в ГРУ или КГБ. СИС и ЦРУ пришли к заключению, что ценность информации перекрывает опасности, вытекающие из такого рода сотрудничества. Как-то, очевидно утратив бдительность, директор ЦРУ Ричард Хелмс в 1971 году в своей первой публичной речи с момента назначения его на должность в 1966 году сказал, что «несколько отважных, занимавших важные посты русских помогали Соединенным Штатам во время кубинского ракетного кризиса» (выделено Ф. Н. – Ред .)(49). Под давлением репортеров он признал, что одним из этих русских был Пеньковский, но отказался назвать остальных. Его сдержанность, так же как и сдержанность Москвы в этом вопросе, вполне объяснима. Кубинский ракетный кризис послужил важным поворотным пунктом в отношениях Восток – Запад. Как считает весь мир, восторжествовала государственная мудрость. Но если разведывательные организации Советов и Запада вступили в сотрудничество, чтобы важная информация достигла Кеннеди и Хрущева с целью избавить обоих от их ошибочных представлений, то становится совершенно ясно, почему все заинтересованные стороны предпочитают хранить молчание.

Один вопрос остается без ответа. Неужели русские были готовы пожертвовать важными военными секретами ради комбинации, которая могла и не удаться? И здесь ко всему делу Пеньковского появляется курьезный постскриптум. Хотя в ходе операции каждый клочок информации жадно подхватывался западными разведслужбами и тщательно изучался, в ретроспекции они не могут привести ни одного примера полученной от Пеньковского информации, имевшей серьезное военное значение(50). Пеньковский писал свои послания как художник, широкими мазками. Но Кеннеди прочитал их и сумел понять.

Хотя операции ЦРУ против Советского Союза во время голицынской эпопеи, может быть, и прервались, усилия этого ведомства по сдерживанию коммунизма во всем мире продолжались. После того как ЦРУ проинформировало президента Джонсона о характере угрозы, у того появилась навязчивая идея о том, что три страны представляют наибольшую опасность для Соединенных Штатов – Куба. Вьетнам и, как ни странно, Занзибар.

Кеннеди обещал Советскому Союзу оставить Кубу в покое, однако Джонсон и ЦРУ интерпретировали это обещание в самом узком смысле слова. Они решили не предпринимать лишь мер военного характера. Однако теперь хорошо известно, что продолжалась разработка нелепых планов убийства Кастро. Гораздо меньше общественность знакома с усилиями ЦРУ по дестабилизации кубинской экономики путем манипуляций на международных товарных рынках.

В 1963 году Джеймсу Русбриджеру, управляющему брокерской конторы «Дж. А. Голдшмидт Лимитед», расположенной в лондонском Сити, позвонил его приятель «Боб», владелец крошечной брокерской компании на Уолл-стрит. «Боб» сказал, что у него есть клиент, который хотел бы провести крупные фьючерные сделки на лондонском рынке сахара, и спросил, сможет ли «Голдшмидт» заняться этим делом. Русбриджер вылетел в Нью-Йорк и встретился с будущим клиентом. «Я сразу понял, – вспоминает он, – что имею дело с людьми ЦРУ – весьма типичными представителями этой организации того времени: умными, проницательными и одержимыми дикими идеями о том, как лучше свергнуть Кастро. Они со своей стороны много знали лично обо мне и о работе, которую я вел для СИС в Восточной Европе»(51).

План, который изложило ЦРУ Русбриджеру, оказался простым и смелым. Соединенные Штаты после разрыва дипломатических отношений прекратили импорт сахара с Кубы. Это повредило Кастро, так как сахар был главной статьей экспорта страны. Однако Куба сумела найти другие рынки. Помог Советский Союз, забиравший свою квоту и оплачивавший её в рублях. Однако самым значительным новым рынком для кубинского сахара стала Япония. Япония вела оплату на базе «Ежедневных лондонских цен» (ЕЛЦ), устанавливаемых лондонским сахарным рынком на сахар-сырец. Дела у Кубы шли совсем неплохо, потому что циклон в Карибском бассейне повлиял на урожай сахара и цены повысились. ЦРУ задумало снизить уровень ЕЛЦ путем манипулирования рынком. Цены на сахар, продаваемый Кубой в Японию, упадут, кубинские доходы в твердой валюте снизятся, а кубинская экономика получит такой удар, что Кастро будет свергнут.

Русбриджер выслушал этот замысел с большим скептицизмом. Он сказал, что цены на товарном рынке могут быть выведены из равновесия только на короткое время, после чего закон спроса и предложения все вернет на свои места. Но это не остановило людей из ЦРУ. Они хотели продавать сахар через лондонский фьючерный рынок. ЦРУ намеревалось выставлять на продажу сахар, которым в настоящий момент не располагало, по цене ниже существующей с поставками, скажем, через три месяца. Суть такого рода сделок заключается в том, что продавец рассчитывает за данный срок закупить сахар по более низким ценам, чем было условлено заранее, и таким образом получить прибыль. Поскольку ЦРУ хотело использовать такую форму сделок, чтобы сбить цену (кто станет покупать сахар за его полную текущую цену, если фирма Русбриджера предлагает поставить его в будущем по более низким ценам?), а это грозило убытком, Русбриджер потребовал от ЦРУ залог в 500 тыс. долларов, прежде чем начнутся операции. Он полагал, что эта сумма отпугнет ЦРУ. Однако деньги поступили через два дня, после того как Русбриджер вернулся в Лондон.

Брокерская контора «Голдшмидт» приступила к продажам на срок без покрытия, используя свои отделения по всей Европе и привлекая биржевых брокеров. Она хотела создать впечатление, что наметилась общая тенденция снижения цен на сахар и что это не дело рук одной-единственной компании. Вскоре Русбриджер попросил ЦРУ перевести ещё 500 тыс. долларов, которые, естественно, тут же поступили. Миллион долларов, затраченный на срочные продажи без покрытия, возымел некоторый эффект. Но Русбриджер утверждает, что этот эффект не превосходит естественный результат, который был бы получен по мере смягчения последствий циклона. «ЦРУ могло бы сэкономить деньги, но ему казалось, что оно преуспело в своем начинании, и два сотрудника, с которыми я имел дело, были весьма довольны. Мой друг в Нью-Йорке и я были просто счастливы. Нам удалось хорошо заработать на комиссионных».

И у этой истории имеется постскриптум. Либо КГБ прослышал про операцию, либо в Советском Союзе узнали о Русбриджере из иных источников, это остается неизвестным. Но в том же году советская торговая организация обратилась к Русбриджеру с просьбой продать сахар, закупленный Россией на Кубе и оплаченный рублями. Его надо было продать за твердую валюту, и сделать это таким образом, чтобы Куба ничего не пронюхала об операции. Русбриджер говорит, что сумел провернуть это «сложное, связанное с отмыванием денег дело», и русские были так же довольны, как и ЦРУ.

Революция на Занзибаре в январе 1964 года сильно встревожила ЦРУ. Пришедшая к власти партия Афро-Ширази быстро согласилась принять помощь, предложенную коммунистическими государствами, и в страну начался приток дипломатов и технических специалистов из Советского Союза, Китая и Восточной Германии. Один дипломат утверждал, что во время антиамериканской демонстрации у посольства он ясно слышал выкрики: «Венсеремос!» В Вашингтоне это утверждение интерпретировали как доказательство кубинского вмешательства в события. Госдепартамент разделял опасения ЦРУ. В одной из справок, подготовленных Госдепом, говорилось: «Без особого труда Восток сможет продемонстрировать здесь экономический прогресс и превратить этот небольшой район в витрину успехов коммунизма, точно так же как США удалось сделать из Пуэрто-Рико привлекательную вывеску свободного предпринимательства». ЦРУ исследовало три возможности предотвратить подобное развитие событий. Первая – установление блокады острова, вторая – усиление американского присутствия и предоставление помощи в больших размерах, чем это делают коммунисты; третья – военное вмешательство. Первый и третий варианты были отвергнуты, так как могли привести к нежелательным последствиям и «возбудить сильные антиамериканские настроения на большей части Африканского континента». Был одобрен второй вариант, предусматривающий возрастание американского присутствия в стране, усиление помощи, включая финансовую, и всемерную демонстрацию доброй воли. Эта операция имела две стороны. Первая – объявленная, в соответствии с которой все американские послы в дружественных странах получили указание убедить соответствующие правительства открыть свои представительства на Занзибаре и увеличить помощь этому государству. Согласно второй, тайной стороне операции, ЦРУ поручалось «закупить» лидеров Занзибара, в первую очередь политиков левой ориентации(52). Главной целью ЦРУ стал выдающийся деятель революции на Занзибаре Абдулрахман Мохаммед Бабу, только что назначенный министром иностранных дел страны.

Через месяц после победы революции Бабу отправился в Женеву на Конференцию ООН по торговле и развитию. Однажды вечером после завершения очередного заседания к нему в отеле «Интерконтиненталь» подошел сотрудник ЦРУ. работавший под прикрытием крупной американской судоходной компании. Этот агент ЦРУ заявил, что его компания желает помочь Занзибару обрести экономическую самостоятельность. Развивая свою мысль, он добавил, что, насколько ему известно. Занзибар намерен заключить торговое соглашение с Индонезией о продаже туда гвоздики, однако отсутствие судоходной линии между этими странами может породить проблемы с транспортировкой грузов. Поэтому его компания готова подключиться к соглашению и предоставлять чартерные суда по умеренным ценам. Бабу ответил, что, безусловно, рассмотрит это предложение, но предварительно доложит о нем правительству.

Сотрудник ЦРУ решил, что пришло время слегка приподнять маску. «Кроме того, – начал он, – мы готовы помочь и лично вам. Мы понимаем, что вы ощущаете себя должником ряда стран, Китая например, и хотели бы, чтобы вы персонально добились независимости, ибо, лишь став полностью независимым, вы сможете реализовать свой политический потенциалы. «Интересно», – протянул заинтригованный Бабу. «Итак. мы готовы открыть на ваше имя счет здесь, в Швейцарии, и положить на него для начала, скажем, три миллиона долларов. Эта сумма, надеюсь, вас устроит?»

Бабу в ответ произнес нечто неопределенное. Человек из ЦРУ продолжал гнуть свою линию: «Вы пока подумайте, а на Занзибаре с вами встретятся, и тогда вы дадите ответ. Пока же примите наш скромный подарок – золотой хронометр фирмы «Ролекс». Пусть он напоминает вам о нашей встрече. А теперь послушайте внимательно. Наш человек подойдет к вам на Занзибаре и скажет: «Какие у вас замечательные часы». Вы ответите: «Да, я получил их в Женеве». Вот гарантия на часы. Вы видите проставленный на ней номер? Наш человек покажет вам гарантию, номер на ней будет соответствовать номеру на корпусе ваших часов. Если нашему представителю придется вначале связаться с вами по телефону, то он представится как Марселино из Милана. После того как вы убедитесь, что имеете дело с нужным лицом, вы сообщите свое решение о трёх миллионах долларов и, возможно, захотите поделиться некоторыми сведениями, которые его заинтересуют. Вы меня хорошо поняли?» Бабу ответил, что понял все прекрасно. Сотрудник ЦРУ завершил встречу по всем канонам романов Ле Карре. Вытянув из кармана внушительную пачку стодолларовых купюр, он протянул её Бабу со словами: «О, я чуть было не забыл о ваших личных расходах. Здесь двадцать тысяч, так что вам не придется из-за нас тратиться».

Бабу принял деньги и часы, а вернувшись на Занзибар, немедленно отправился к президенту Каруме и доложил ему обо всем, что произошло, не забыв при этом отдать деньги и «Ролекс». Несколько недель спустя, когда Бабу находился в Найроби, ему туда позвонил «Марселино из Милана» и сообщил, что находится в Дар-эс-Саламе. Они договорились встретиться на следующий день на Занзибаре. Но когда Бабу прибыл туда. то выяснилось, что «Марселино» уже уехал в неизвестном направлении(53). Либо ему удалось найти более «гибкого» министра, либо его предупредил Госдепартамент, который действовал быстро, решая проблему Занзибара собственными методами и средствами. Эти средства состояли в том, чтобы убедить Кению, Танганьику и Уганду, что существование независимого социалистического государства в Восточной Африке представляет собой угрозу устойчивости правительств этих стран, а эти страны, в свою очередь, должны внушить президенту Каруме идею, что марксисты неизбежно отнимут у него власть, если он не вступит в союз с континентальными государствами. По настоянию США возник союз Танганьики и Занзибара. На карте мира появилось новое государство – Танзания. Все марксисты на Занзибаре были смещены со своих постов или переведены на незаметные должности. Позже некоторые из них были заключены в тюрьму. Президент США Джонсон теперь мог не волноваться относительно Занзибара[55]. Совсем по другому обстояли дела с Вьетнамом.

Аллен Даллес непоколебимо верил в «теорию домино». Сторонники этой теории считали, что достаточно одной стране Юго-Восточной Азии стать коммунистической, как за ней последуют остальные. Страны падут одна за другой, как поставленные в ряд костяшки домино. В конце 50-х годов такой же была и официальная позиция ЦРУ. Борясь против влияния коммунистов, подразделения ЦРУ, занятые проведением тайных операций, проявляли большую активность в Индокитае ещё до ухода оттуда французов. Для борьбы с Вьетконгом ЦРУ организовывало на базе некоторых племен полувоенные группировки, оно пыталось манипулировать политическими процессами, чтобы привести к власти антикоммунистически настроенного Нго Дин Дьема. Но все это были относительно мелкие операции с отдаленными по времени результатами. По мере того как в Вашингтоне все настойчивей звучали требования усилить активность в этом районе, начали выявляться две противоположные точки зрения на происходящие события.

Согласно первой из них, Вьетконг вдохновляется Москвой и Пекином, и поэтому покончить с ним можно лишь с помощью прямых военных действий. Сторонники второй точки зрения утверждали, что Вьетконг является антиколониальным националистическим движением, вожди которого, в силу исторического недоразумения, стали коммунистами. Поэтому победить во Вьетнаме можно лишь путем проведения широких реформ. Если туда будут направлены американские войска, это толкнет все население страны в объятия коммунистов(54).

При анализе роли ЦРУ во вьетнамской войне всегда следует учитывать резкое расхождение в позициях среди американских политиков. Доклад ЦРУ, оцененный одной стороной как точный, глубокий и отвечающий на все поставленные вопросы, тут же объявлялся другой стороной позорным и пораженческим. При анализе, как всегда, следует отделять деятельность ЦРУ по проведению тайных акций от его работы по сбору и оценке разведывательных данных.

Тайные акции ЦРУ и организуемые им операции полувоенного характера блестяще провалились. Проталкивание к власти Нго Дин Дьема, создание, подготовка и материальное обеспечение антикоммунистических сил, «черная пропаганда», грязные трюки и программы, подобные «Операции Феникс» («нейтрализация», а зачастую казнь 20 – 30 тыс. коммунистов и «подозреваемых» в принадлежности к таковым), могли принести только кратковременные успехи. При помощи «Феникса», например, удалось нанести существенный урон коммунистическим структурам на юге страны. Но в долгосрочном плане эта операция принесла негативный результат. «Феникс» вынудил Северный Вьетнам вступить в борьбу. Когда же перегибы и излишняя жестокость репрессий, имевших место в ходе «Операции Феникс», стали достоянием гласности в США, там резко увеличилась сила ударов со стороны противников войны и ужесточилась критика в адрес ЦРУ(55). Его обвинили в том, что в результате его деятельности Америка попала во вьетнамский капкан. Главным объектом критики стала обстановка секретности, ставилась под сомнение эффективность тайных операций и целесообразность их проведения. ЦРУ утратило ореол недоступности, и на него обратились взоры общественности.

Но в сфере стратегической разведки во время вьетнамской войны, и особенно на её ранних стадиях, ЦРУ действовало вполне успешно. К несчастью, достижения ЦРУ в этой области затмевались провалами его тайных операций. Однако справедливости ради следует признать, что никто и не хотел особенно прислушиваться к выводам и рекомендациям Центрального разведывательного управления. Это вызывалось как информационной перегрузкой правительственных кругов, так и их нежеланием знакомиться с неприятными новостями. Как это часто случается в современном мире, поток аналитических записок, докладов, бюллетеней, материалов радиоперехватов и статистических данных о результатах военных действий далеко превосходил возможности людей, находящихся на вершине власти, прочитать и усвоить это море информации. Следует также учесть, что по пути наверх этот поток, проходя через различные учреждения, пополнялся их суждениями и идеями. Ведомства поступали так с целью оправдать свое существование. Во время вьетнамской войны ЦРУ направляло президентам ежедневные разведывательные сводки, еженедельные обзоры, разведтелеграммы, иногда готовило доклады по отдельным вопросам, памятные и аналитические записки и так далее. У президентов не было времени для того, чтобы познакомиться даже с малой частью этого бумажного потока. Кроме того, они не очень охотно принимали во внимание даже то, что успевали прочитать. «Еще не найдена та сила, – заявил бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс, – с помощью которой можно было бы заставить президента Соединенных Штатов постоянно обращать внимание на информацию, основанную на документах или полученную от живых людей, если им утрачено доверие к первоначальному источнику этих сведений»(56).

И все же ещё в 1954 году ЦРУ предупреждало, что даже с помощью США ни французам, ни вьетнамцам не удастся создать устойчивое правительство и что ситуация будет продолжать ухудшаться. Десятью годами позже ЦРУ даже посмело усомниться в правильности священной для многих американских политиков теории домино. Президент Джонсон был информирован о том, что, по мнению ЦРУ, ни одна страна Юго-Восточной Азии (возможно, лишь за исключением Камбоджи) не обратится поспешно в коммунистическую веру в результате победы коммунистов во Вьетнаме. Более того, в докладе утверждалось, что распространение коммунизма не носит необратимого характера и что Китай можно удержать от открытого военного вмешательства в Юго-Восточной Азии(57).

ЦРУ пришлось выступить как против командования военно-воздушных сил, так и против некоторых творцов политики в Вашингтоне, оспаривая эффективность бомбардировок Северного Вьетнама. В 1964 году ЦРУ докладывало, что, по его мнению, бомбардировки не создадут непреодолимых проблем для правительства Северного Вьетнама. Режим будет готов выдержать ущерб, нанесенный бомбовыми ударами, чтобы продемонстрировать свою волю к борьбе против Соединенных Штатов. Когда это предсказание сбылось и Объединенный комитет начальников штабов поднял ставки в игре, решив начать бомбардировки вьетнамских нефтехранилищ, ЦРУ высказало мнение, что это не явится для Ханоя неожиданностью и он наверняка принял свои меры для нейтрализации подобной угрозы. Когда в июне 1966 года налеты на нефтебазы все же состоялись, вскоре выяснилось, что вьетнамцы распределили свои нефтяные запасы по большой территории в сельской местности(58). В то время как ВВС США, понимая, что бомбардировки – это единственная роль, в которой они незаменимы, нещадно фальсифицировали сводки, стараясь преувеличить свое значение, ЦРУ пыталось говорить правду. В 1967 году в специальном исследовании, проведенном ЦРУ, был сделан вывод о том, что 27 месяцев бомбардировок почти не изменили общую стратегию Ханоя в ведении войны и совершенно не повлияли на его уверенность в конечной победе(59). Когда в 1972 году США заминировали акватории портов Ханоя и Хайфона, ЦРУ предупредило, что эта акция принесет минимальный результат, так как Северный Вьетнам активизирует сухопутные каналы снабжения через территорию Китая. (Правда, ЦРУ не предвидело, что отсутствие реакции на минирование портов со стороны Советского Союза пошатнет веру Ханоя в своего союзника. Но чтобы предугадать такой поворот событий, надо было поистине обладать магическим кристаллом(60).)

Две справки, подготовленные ЦРУ и содержавшие общую оценку ситуации во Вьетнаме, оказали сильное влияние как на американскую политику в целом, так и на само ЦРУ. Джон Маккоун, который ныне признается всеми одним из лучших директоров ЦРУ, частенько вызывал раздражение у некоторых своих подчиненных тем, что постоянно изыскивал новые пути получения разведывательной информации. В 1962 году он собрал из всех отделений ЦРУ за границей группу «старых вьетнамцев» и направил их в Сайгон, минуя обычные служебные каналы, не информируя отделения ЦРУ во Вьетнаме. Из Сайгона они разбрелись по всей стране, чтобы дать независимую оценку ситуации. Кстати, позже этот случай приводился в качестве примера, иллюстрирующего общую слабость всей разведывательной системы. В 1964 году в такую же командировку Маккоун направил Киркпатрика, исполнительного директора ЦРУ. Доклад, представленный им в результате этой миссии, явился настоящим бочонком с порохом. Киркпатрик, в частности, заявил, что северовьетнамская регулярная армия является лучшим в мире войском, приспособленным для ведения боевых действий в джунглях. В то же время она пока лишь символически присутствует в Южном Вьетнаме и её основные силы ещё не приведены в действие. В докладе говорилось, что бомбардировки с воздуха не способны существенно повлиять на ситуацию. В итоге Киркпатрик приходил к выводу: США не смогут выиграть войну во Вьетнаме без использования тактического ядерного оружия(61).

Опираясь на выводы доклада и другую информацию, имевшуюся в его распоряжении, Маккоун настойчиво советовал Джонсону не усиливать американское вмешательство во вьетнамские дела. Джонсон и Маккоун, надо сказать, плоховато уживались друг с другом. «Они работали как бы на разных радиочастотах», – вспоминали коллеги Маккоуна. Короче говоря. рекомендации директора ЦРУ привели президента в ярость. Обращаясь однажды к группе сотрудников ЦРУ, Джонсон сказал: «Выработка политики напоминает мне доение коровы. Увидев, что молоко пошло, вы усиливаете давление. Молоко пенится и журчит. И вот когда подойник наполняется, корова взмахивает хвостом, и все содержимое подойника выливается на землю. При разработке политической линии ЦРУ поступает так же, как эта корова»(62). Джонсон выбрал из доклада Маккоуна самые туманные места, чтобы интерпретировать их в соответствии со своими собственными склонностями и намерениями. В качестве дополнения предполагалось использовать поступившие по армейской линии оптимистические выводы, основанные на проведении политики умиротворения, подсчете числа убитых у противника и перебежчиков из стана врага. Маккоун не пожелал принять участия в этой игре, и ему было позволено удалиться в отставку.

Весеннее наступление вьетнамцев в 1968 году существенно изменило ситуацию. Оценка Пентагоном числа коммунистических сил была в два раза ниже цифры, приводимой ЦРУ, которая тоже оказалась заниженной. Такой просчет объяснялся полным непониманием Соединенными Штатами того. что представляет из себя Коммунистическая партия Вьетнама и как она функционирует(63). Тот факт, что коммунисты смогли организовать и провести операцию такого масштаба, как весеннее наступление (то, что они потерпели в нем поражение, ничего не меняет), показывает, что все оценки ЦРУ были ближе к истине, чем прогнозы Пентагона. Зная, что бомбардировки вовсе не ослабили волю Ханоя к борьбе и что программа умиротворения не работает, Джордж Карвер, один из аналитиков ЦРУ, подготовил записку, которая, по существу, утверждала: в конце туннеля нет ничего, кроме тьмы. Он сумел убедить Джонсона, что его записка дает наиболее точную картину положения дел по сравнению со всей остальной имеющейся информацией(64). Вскоре после этого Джонсон отдал приказ прекратить бомбардировки и решил не выдвигать свою кандидатуру на следующих президентских выборах.

Однако общий характер отношений между администрацией Джонсона и ЦРУ дал последнему прекрасный урок бюрократического поведения, из которого следовало: лучше ошибаться, находясь в команде, чем быть правым, сидя на скамье запасных. Усвоив эту заповедь, ЦРУ начало сообщать Вашингтону то, что там хотели услышать. Джон Стокуэлл, сотрудник ЦРУ, работавший во Вьетнаме с 1973 по 1975 год, получил указание от своего шефа не включать в свои сообщения упоминаний о случаях коррупции в армии Южного Вьетнама. «Если мы попытаемся переправить такие сообщения дальше, они все равно вернутся к нам. Если же мы окажемся чересчур настойчивыми, в наших личных делах появятся соответствующие пометки. Этим шеф, по существу, хотел сказать, что Вашингтон уже объявил об успехе вьетнамизации и с нашей стороны было бы нелояльно утверждать, что программа вьетнамизации не работает»(65).

Вьетнамизация – процесс вывода американских войск и передача ведения военных действий южновьетнамской армии – означала снижение уровня присутствия ЦРУ в регионе. ЦРУ пыталось компенсировать такое положение дел за счет усиления вербовки местных агентов. В конечном итоге это предприятие оказалось весьма дорогостоящим. Сотни оплачиваемых Соединенными Штатами агентов оказались жуликами, которые черпали всю свою информацию из газет или питались слухами, превращая их в «тайные» сведения исключительной важности. Лишь после одной ревизии пришлось отказаться от услуг более трехсот агентов из-за того, что они либо фабриковали свою информацию, либо не имели никаких контактов. Истина состоит в том, что ЦРУ так и не удалось завербовать ни одного высокопоставленного представителя Вьетконга(66). Центральному разведывательному управлению все больше и больше приходилось полагаться на информацию южновьетнамского правительства, которое, естественно, пыталось преувеличивать свои успехи, поскольку финансирование, осуществляемое конгрессом США, было поставлено в зависимость от шансов этого правительства на длительное выживание.

Но временами правда все же прорывалась наружу. В конце 1974 года на стол Ральфа Макги, сотрудника ЦРУ, работавшего в штаб-квартире организации в Вашингтоне, легли два сообщения. В первом утверждалось, что 30% всех чиновников, представлявших военные власти и правительство в одной из провинций Южного Вьетнама, перебежали на сторону противника. Второе сообщение гласило, что территория другой провинции, за исключением её столицы, полностью контролируется коммунистами. Когда руководитель отделения ЦРУ в Сайгоне узнал об этих сообщениях, он стал настаивать на том, чтобы они не распространялись по инстанциям, потому что базируются якобы на ненадежных источниках, изобилуют неточностями и создают неверное представление о ходе войны. Макги, который некоторое время сам служил во Вьетнаме, вспоминает: «Фактически лишь эти два сообщения из всех, которые мне довелось видеть, и были правдивыми. На их основе я подготовил ежегодный доклад, в котором указывал, что Южный Вьетнам рушится, распадается прямо на глазах. Я знал, что никто не станет предпринимать каких-либо мер, и оказался совершенно прав. Через несколько месяцев южновьетнамское правительство пало»(67).

Решимость ЦРУ «играть в команде» привела к тому, что в самих Соединенных Штатах оно начало терять почву под ногами. Те, кому пришлось изучать историографию, посвященную ЦРУ, не могли не заметить, насколько во время вьетнамской войны изменилось отношение к этой организации со стороны тех, кто писал о ней. До середины 60-х годов литература о разведывательной деятельности придавала ЦРУ блеск, даже научные труды были по своему тону весьма дружелюбны, и вся критика проявлялась лишь в том, что в некоторых работах подчеркнутое дружелюбие могло отсутствовать. Во время вьетнамской войны положение резко изменилось. Публикации авторов, не связанных с ЦРУ, за редким исключением, приобрели враждебный характер по отношению к организации. Эта тенденция в конце 60-х годов усиливалась и достигла своего пика в середине 70-х. После этого начали вновь появляться более сбалансированные труды(68).

Отношение со стороны законодательных властей претерпело такую же эволюцию. В 1960 году в одном из документов сенатского комитета по разведке говорилось: «Золотым правилом разведки является молчание. Ты можешь потерять гораздо больше, если скажешь слишком много и чересчур поспешно, чем в том случае, когда говоришь немного или с некоторым запозданием». В 1976 году тот же самый сенатский комитет уже полагал: «Недостатки разведки, отрицательный эффект секретности явились основными предметами расследовании, предпринятых комитетом. Комитет считает, что большая часть незаконных действий, предпринятых сотрудниками разведывательных учреждений, объяснялась их служебным долгом»(69) (выделено Ф. Н. – Ред .).

Комбинация определенных факторов привела к тому, что ЦРУ предприняло действия, изменившие отношение к нему американцев. ЦРУ стремилось влиять на общественное мнение, чтобы обеспечить постоянную поддержку войне, оно хотело выявить и нейтрализовать несогласных, защитить себя от критики. Наивно полагать, будто имеются разведывательные службы, не использующие в своих целях журналистов. ЦРУ в этом отношении не является исключением. Со времени своего основания ЦРУ пользовалось услугами сотен американских газетчиков. От десяти до пятнадцати сотрудников ЦРУ постоянно работают за границей под прикрытием журналистской деятельности. Примерно восемьсот иностранных журналистов служили ЦРУ в качестве его «пропагандистского оружия»(70).

Эта сеть использовалась внутри страны и за рубежом, чтобы сформировать благоприятное для американской политики общественное мнение. Кроме того, проводились специальные брифинги для сочувствующих редакторов и членов редакционных коллегий с целью донести до них позицию ЦРУ и побудить публиковать статьи в поддержку войны. на них говорилось о давлении со стороны коммунистов и о том, что правительство в Сайгоне наверняка устоит, если получит достаточную помощь.

В дополнение к этому ЦРУ и ФБР вели секретную войну с изданиями, которые занимали явную антивоенную позицию. Когда журнал «Рэмпартс» приготовился в начале 1967 года вытащить на свет факты о том, как ЦРУ финансировало Национальную студенческую ассоциацию США, ЦРУ пришло к выводу, что это является «атакой на ЦРУ в частности и на администрацию в целом». За редактором журнала стало осуществляться постоянное наблюдение с целью определить, не связан ли он с вражескими разведывательными службами. Это начинание разрослось позже в «Операцию Хаос», целью которой были пристальное изучение и анализ всего антивоенного движения. Реализация данной операции, бесспорно, явилась нарушением устава ЦРУ, который запрещал выполнение «любых функций, связанных с вопросами внутренней безопасности»(71). Когда «Операция Хаос» через пять лет завершилась, компьютерный список лиц, чьи имена так или иначе попали в поле зрения ЦРУ, насчитывал триста тысяч человек. Из всего этого количества, как сообщил в своем прогремевшем материале в «Нью-Йорк таймс» от 22 декабря 1974 года Сеймур Херш, десять тысяч человек, включая конгрессменов и правительственных чиновников, попали под наблюдение, их телефоны прослушивались, корреспонденция просматривалась, перепроверялись все их данные.

Хотя не было обнаружено никаких фактов, свидетельствующих о том, что противники войны в США финансировались или контролировались из-за рубежа, ЦРУ и ФБР сумели разорить несколько издательств, убедив крупных рекламодателей воздержаться от их поддержки. Специально изучались банковские документы издательств, чтобы попытаться выявить средства, поступившие из-за рубежа, и обнаружить источники финансирования внутри страны; в стремлении обнаружить неточности особенно скрупулезно проверялась уплата ими налогов. В штат издательств внедрялись агенты, чтобы распространять дезинформацию и сеять взаимную подозрительность среди персонала.

Огромное количество комитетов, созданных для расследования обвинений, выдвинутых Хершем. и других обвинений в нарушении законности как Центральным разведывательным управлением (главным образом), так и разведслужбами других ведомств, породило многие тысячи страниц показаний свидетелей, всякого рода обвинений и различных мнений. Некоторые из обвинений общего плана, выдвинутых против ЦРУ. оказались несостоятельными, но и того, что осталось, было достаточно. чтобы скверно отразиться на ЦРУ. Оно. бесспорно, вело слежку за законопослушными американскими гражданами, оно разработало ужасающий репертуар разных грязных трюков, вмешивалось в политику не только враждебных, но и дружественных Соединенным Штатам стран, планировало безуспешные заговоры с целью убийства глав государств. Пришло время обнародовать то, что творило ЦРУ на службе Соединенным Штатам Америки. В докладе Черча, подготовленном в 1976 году, делался следующий вывод: «После тридцати лет секретной деятельности имеется настоятельная потребность в публичном обсуждении и законодательных решениях по вопросам будущего курса наших разведывательных систем»(72). ЦРУ пришло в ужас от того, что казалось скоординированными усилиями конгресса и прессы, направленными на уничтожение этой организации, и предпринимало отчаянные усилия для восстановления своего реноме в глазах общественности. Но ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить тот ущерб, который могли нанести ЦРУ слушания в конгрессе, вызванные тайными операциями ЦРУ. Лайман Киркпатрик заявил одному влиятельному конгрессмену: «Если бы я был в 1975 году руководителем советской разведки, я бы не пожалел миллиона долларов за ту информацию, которую вы опубликовали в стенограмме своих слушаний. А если какой-нибудь из комитетов получит право полного контроля над разведывательной деятельностью, то КГБ следует оставить свои попытки внедриться в ЦРУ или другое ведомство, ему будет достаточно внедриться в комитет»(73).

Разоблачения, сделанные в сенате, побудили самых совестливых сотрудников ЦРУ поделиться своими мыслями о том, что они считали неправильным в делах своего ведомства. Некоторые выступали с критикой общего плана, другие критиковали отдельные операции, и в первую очередь во Вьетнаме, где силы ЦРУ насчитывали до 700 сотрудников. Один из них, Фрэнк Снепп, который в Сайгоне возглавлял работу по анализу стратегических проблем, считал, что ЦРУ должно нести свою часть ответственности за паническую эвакуацию из Южного Вьетнама в 1975 году, когда закончилась война и северовьетнамские войска оккупировали юг страны. Снепп предложил руководству составить официальный доклад об эвакуации и о событиях, ей предшествовавших. Его предложение никого не заинтересовало.

После нескольких неудачных попыток организовать это патолого-анатомическое исследование, поняв наконец, что ЦРУ позволяет просочиться в сочувствующие органы информации только специально отобранным и наиболее отвечающим интересам ЦРУ материалам, Снепп в 1976 году вышел в отставку, чтобы написать книгу. В своем труде, озаглавленном «Достойный интервал», он выдвинул обвинение против Генри Киссинджера, Грэма Мартина – последнего посла США в Сайгоне и Тома Пелгара – руководителя отделения ЦРУ во Вьетнаме в том, что те не принимали во внимание сообщения, где говорилось о близкой победе Северного Вьетнама[56]. Таким образом, подготовка к эвакуации, утверждал Снепп, была поставлена в зависимость от тех переговоров, которые вел в то время Киссинджер.

Когда Сайгон пал, американцам пришлось бежать столь поспешно, что они бросили на произвол судьбы тысячи сотрудничавших с ними вьетнамцев вместе с их досье, так что коммунистам не составило труда всех их идентифицировать. «Не будет преувеличением сказать, – писал Снепп, – что с учетом числа загубленных жизней, выданных секретов, преданных агентов, друзей и помощников проведение этой эвакуации является позором для ЦРУ»(74).

ЦРУ подало на Снеппа в суд за нарушение контракта, согласно которому он не мог ничего публиковать без предварительного одобрения рукописи в ЦРУ. Суд решил, что Снепп не только нарушил контракт, но и обманул оказанное ему доверие, хотя в книге не были использованы секретные материалы. Снеппу было пожизненно запрещено публиковать любые статьи и книги, основанные на его работе в ЦРУ, без предварительного одобрения со стороны этой организации. Все настоящие и будущие доходы, полученные от продажи «Достойного интервала», должны были поступить в доход государства. Беспрецедентное наказание, разъярившее Снеппа, ввергнувшее его в бедность и весьма встревожившее весь издательский мир. Томас Эмерсон, специалист по конституционному праву из Йельского университета, писал: «Правительство, налагающее на своих служащих столь всеобъемлющий запрет, просто не руководствуется нормальными договорными правилами. Здесь необходимо обратиться к первой поправке к Конституции о праве общества на получение информации и праве прессы публиковать её»(75).

Случай со Снеппом отражал горячее желание ЦРУ оставить в прошлом Вьетнам и катастрофу 1975 года не только для общества, но и для самого ЦРУ. Лайман Киркпатрик пишет: «Вьетнам был нашим позором. Мы оказались настолько самоуверенными, что не могли себе представить, как эти крошечные азиаты могут нам противостоять. Мой Бог, вьетнамцы были везде. Наш дом охраняли два вьетнамца, которые проводили все время в пятидесяти ярдах от ворот, болтая с местными красотками. У нас произошло два взрыва. Во втором случае взорвалась мина-ловушка на поле, где американские солдаты играли в бейсбол. Каждый вечер во время игры кругом вертелись вьетнамские мальчишки, собиравшие бутылки и банки из-под «кока-колы». В тот вечер, когда взорвалась мина, в округе не было ни одного мальчишки. Интересно, почему они отсутствовали в тот вечер?

Весеннее наступление просто потрясло нас всех. Оно ясно показало, что коммунисты присутствуют повсюду. Они пронизали насквозь всю проклятую систему. А мы этого не понимали, и, когда ЦРУ предупреждало об этом, оно получало выговоры от правительства. Именно здесь – фундаментальное расхождение между разведкой и вершителями политики. Если вы неспособны убедить последних в своей правоте, то неизбежно сходите на нет. Вьетнам явился классическим примером провала разведывательной работы»(76).

Однако, когда Киркпатрик предложил провести широкую оценку роли ЦРУ (и вооруженных сил) во Вьетнаме, эта идея была отвергнута. «Я хотел придать весенним научным чтениям в Военно-морском колледже форму, которая отличалась бы от традиционной. Я предложил, чтобы вместо подготовки индивидуальных докладов мы подготовили один общий, целиком посвященный Вьетнаму. Это должно было быть научное, а не построенное на эмоциях исследование, объективный анализ того, как мы оказались втянутыми в эти события, что мы делали, оказавшись во Вьетнаме, и каких результатов достигли. Но меня быстро спустили на землю. Накал эмоций был чересчур высок. Он и до сих пор считается таковым. Нам придется подождать несколько лет, пока на арену не вступит новое поколение. Лишь тогда, усевшись рядом с более молодыми людьми – теми, кто не видел, как убивают их друзей, – мы сможем провести настоящий анализ наших провалов во Вьетнаме»(77).




Читайте:


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Работа спецслужб:

ДУРНОЙ ПРИМЕР ЗАРАЗИТЕЛЕН

News image

...Всего в 1951-54 годах советской контрразведкой были обезврежены около 30 шпионов-парашютистов, большинство из которых по приг...

Наш человек в гестапо

News image

...В будний мартовский день 1929 года в полпредство СССР в Берлине на Унтер-ден-Линден, 63, заявился никому ранее не известный п...

Знай наших, господа империалисты!

News image

В 1953 году американцы обнаружили в кабинете посла Соединенных Штатов в Москве уникальной конструкции микрофон, который в течени...

Одесские шпионы: как Зяма Розенблюм стал агентом 007 , и как Яша

News image

Ни один другой шпион не обладал такой властью и таким влиянием, как Рейли , — говорилось в популярной книге, посвященной истори...

Всесильный шеф КГБ

News image

Имя Владимира Семичастного упоминается сегодня не особо часто и то в связи с одной-единственной акцией – подготовкой в 1964 году...

Разведчиков меняли еще до войны - мировой и холодной

News image

Бытует такое мнение, которое сегодня уверенно озвучивают даже многоопытные профессионалы из спецслужб. Первый обмен произошел в...

Вербовка агента:

Методы поиска и вербовки информаторов

News image

Знание физических качеств облегчает взаимодействие с объектом, намекает на его предрасположенности (к болезням, боли, активности...

Готовясь к проведению тестирования

News image

Готовясь к проведению тестирования, надо: · определить место и в соответствии с ним - цель, тему и метод (разговор или трюк) ...

Классическая информационная связь

News image

Классическая информационная связь осуществляется: · при персональном общении; · посредством технических средств связи (лич...

Обхождение с завербованным

News image

Завербовав конкретного человека, стараются получить от него максимум возможного, а это удается реализовать лишь при умелом руков...

Тактика оценки кандидата

News image

Всесторонне изучив конкретного человека, ему дают предельно взвешенную потенциальную оценку с позиций: · вероятности его верб...

Виды и методы вербовки

News image

Прежде всего определимся с самим понятием вербовки. Под ней следует понимать систему агентурно-оперативных мероприятий по привле...

Авторизация

Известные шпионы:

News image

Барр Джоэл

Барр был агентом советской разведки. После того как закончил обучение в Сити-колледже его приняли на работу как инженера в «Вестерн электрик...

News image

Великий Рейли

О британском шпионе номер один до сих пор ходят легенды: происхождение, подлинное имя, владение в совершенстве семью языками, одиннадцать ...

News image

Генерал Фойтингер

Самым высокопоставленным шпионом в ФРГ, который занимался сбором секретных сведений, был бывший генерал германского вермахта Эдгар Фойтинг...

News image

Ион

Летом 1954 г. разведке ФРГ был нанесен колоссальный ущерб. 20 июля из Западного Берлина исчез доктор Отто Ион, президент Федерального ведо...

More in: Биографии шпионов, Казнённые за шпионаж, Крупнейшие шпионы мира, Шпионы XX века